Иэн М. Бэнкс
Инверсии

    
    Iain M. Banks. Inversions (1998)

     
     Мишель посвящается

     ПРОЛОГ
     
     Эгоизм — вот единственный грех. Так сказала доктор. Когда она впервые сформулировала это соображение, я был еще очень молод, а потому, призадумавшись ненадолго, поразился глубине ее мысли.
     И только много позже, когда я достиг средних лет, а ее уже давно не было с нами, я начал подозревать, что верно как раз обратное. Я хочу сказать, что в каком-то смысле эгоизм — единственная истинная добродетель, а потому этот самый эгоизм в конечном счете нейтрален (поскольку противоположности взаимно уничтожаются) и даже бессмыслен, если брать его вне того стержня, что именуется нравственным содержанием. В последующие годы — в годы моей зрелости, если угодно, или старости, если хотите, — я, хотя и не без внутреннего сопротивления, снова начал уважать точку зрения доктора и стал соглашаться с ней (по крайней мере временно) в том, что эгоизм — корень почти всех зол, если не всех.
     Я, конечно же, всегда знал, что она имела в виду: когда мы ставим свои интересы выше интересов других, мы, скорее всего, будем поступать плохо, и вина всегда остается виной независимо от того, что за преступление совершено — стащил ли ребенок монетку из кошелька матери или император устраивает геноцид. В том и другом случае (и во всех промежуточных) мы говорим: наше удовольствие значит для нас куда больше, чем все неприятности или переживания, которые вы можете испытать из-за наших поступков. Иными словами, наши желания важнее ваших страданий.
     В зрелые годы я выдвинул против этого такое возражение: только потакая своим желаниям, только пытаясь получить то, что доставляет нам удовольствие, что приятно по своей сути, мы создаем богатство, уют, счастье и то, что добрый доктор назвала бы туманным, обобщающим словом «прогресс».
     Но в конечном счете я вынужден был признаться самому себе, что хотя мое возражение, возможно, и несет в себе зерно истины, оно недостаточно всеобъемлюще, чтобы полностью перечеркнуть утверждение доктора, и хотя эгоизм иногда может быть добродетелью, по своей природе это скорее грех или непосредственная причина греха.
     Нам не нравится думать, что мы ошибаемся, мы предпочитаем говорить, что нас просто неправильно понимают. И грешить мы, конечно, не грешим, просто принимаем трудные решения и выполняем их. Мы хотим, чтобы наши поступки судил мистический, божественно бесчеловечный суд по имени Провидение, надеясь, что он согласится с нами как в нашей самооценке, так и в оценке нашей вины, или, иначе говоря, нашего поведения.
     Я подозреваю, что добрый доктор (как видите, я и ей даю оценку, называя таким словом) не верила в Провидение. Я никогда толком не знал, во что она верит, хотя и был всегда убежден, что какая-то вера у нее есть. Возможно, невзирая на все ее слова об эгоизме, верила она только в себя и больше ни во что. Возможно, она верила в тот Прогресс, о котором говорила, а может быть, на какой-то странный, чуждый нам манер, она верила в нас, в людей, с которыми жила и которых любила, так, как не верили в себя мы сами.
     Сделались ли мы лучше от общения с нею? Я думаю, несомненно, да. Из каких побуждений она действовала так — из корыстных или бескорыстных? Я полагаю, по большому счету это не имеет никакого значения, разве что для ее душевного покоя. Научила она меня еще и вот чему: ты есть то, что ты делаешь. Провидение (или Прогресс, или Будущее, или любой другой суд, кроме нашей совести) судит нас по тому, что мы делали, а не по тому, что думали.
     И поэтому изложенное ниже являет собой избранную хронику наших деяний. За одну часть моей истории я могу поручиться, поскольку сам был ее свидетелем. Что же касается другой части, то ее подлинность я гарантировать не могу. Я натолкнулся на ее исходную версию по чистой случайности, много времени спустя после того, как случились описанные в ней события. И хотя я думаю, что она представляет собой интересную перекличку с той историей, в которой участвую я, здесь она присутствует как некий художественный изыск, а не как плод углубленных размышлений и исследований. И все же я думаю, что две эти истории связаны и рассматривать их вместе гораздо более осмысленно, чем по отдельности. Я думаю, нет никаких сомнений, что те времена были загадочными. Географически загадка была разделена, но, в конце концов, тогда почти все было разделено. Разделение — единственное, что тогда обеспечивало порядок.
     В своих записках я пытался не высказывать суждений, но должен признаться, я питаю надежду, что это сделает Читатель (ведь его можно назвать своего рода Провидением), который не станет плохо думать о нас. Я с готовностью признаю, что мной руководило (в особенности, когда я исправлял и дополнял записки моего прежнего «я», а также облагораживал язык и грамматику моего сорассказчика) желание предстать перед Читателем в лучшем свете, а это, конечно же, эгоистическое желание. Но все же я надеюсь, что эгоизм такого рода может послужить на благо по той простой причине, что иначе эта хроника вообще не увидела бы света.
     И еще раз: пусть читатель сам решает, был бы этот последний исход наилучшим или нет.
     Достаточно. Молодой, довольно серьезный человек горит желанием обратиться к нам:
     
     1. ДОКТОР
     
     Хозяин, это случилось вечером третьего дня южного посевного сезона — помощник главного палача пришел к доктору, чтобы сопроводить ее в потайную камеру, где ждал его начальник.
     Я сидел в гостиной докторской квартиры и с помощью ступки и пестика перетирал компоненты одного из докторских снадобий. Я так увлекся этим занятием, что не сразу услышал громкий и настойчивый стук в дверь; ринувшись к ней, я опрокинул небольшую курильницу. Этим объяснялась и задержка, с которой я ответил на стук, и проклятия, которые, возможно, были услышаны Юнуром, помощником палача. Эти проклятия адресовались вовсе не ему, я не спал и не был выпивши. Надеюсь, мой добрый хозяин поверит мне, что бы ни говорил этот тип Юнур, которого, как ни крути, ни прямым, ни надежным человеком не назовешь.
     В это вечернее время доктор, как обычно, находилась в своем кабинете. Я вошел в лабораторию, где стоят два больших шкафа с порошками, кремами, мазями, вытяжками и различными инструментами, необходимыми в ее профессии. Здесь же находятся два стола, на которых расположились всевозможные горелки, спиртовки, реторты и сосуды. Случается, доктор принимает здесь и пациентов, и тогда комната становится операционной. Пока дурно пахнущий Юнур ждал в гостиной, вытирая нос грязным рукавом и оглядываясь, словно прикидывал, что бы стянуть, я прошел через лабораторию и постучал в дверь кабинета, который служит доктору также спальней.
     — Элф?
     — Да, хозяйка.
     — Входи.
     Я услышал хлопок — закрылась тяжелая книжка — и улыбнулся себе самому.
     В кабинете было темно и сладко пахло цветками истры, листья которой доктор по обыкновению сжигала в подвешенных к потолку курильницах. Я, конечно же, знал устройство докторского кабинета до мелочей (знал благодаря вдохновенному предвидению и практической смекалке моего хозяина лучше, чем она могла вообразить), но у доктора есть привычка оставлять где попало стулья, табуретки и подставки, чтобы лазать по книжным стеллажам, а потому мне пришлось чуть ли не на ощупь идти туда, где слабый огонек свечи указывал на ее присутствие — она сидела за столом перед тщательно занавешенным окном. Сидела на своем стуле, прямо, вытягивая спину и протирая глаза. На столе лежал ее дневник — книжища толщиной в кулак и размером с предплечье. Книжища эта была закрыта на замок, но даже в сумерках я заметил, что цепочка застежки еще раскачивается. Из открытой чернильницы торчала ручка. Доктор зевнула и поправила изящную цепочку у себя на шее — на цепочке у нее висит ключ от дневникового замка.
     Из моих многочисленных отчетов хозяин знает, что, по моему мнению, доктор ведет записи о случившемся с ней здесь, в Гаспиде, для своих соотечественников в Дрезене, откуда она родом.
     Доктор явно хочет сохранить свои записи в тайне. Но иногда забывает, что я нахожусь в комнате; обычно это случается, когда она дает мне задание найти какую-нибудь ссылку в одной из книг ее богатейшей библиотеки и я некоторое время бесшумно занимаюсь этим. Из того немногого, что мне удавалось углядеть в ее дневнике, я пришел к выводу, что пишет она не всегда на гаспидианском или имперском (хотя встречаются пассажи и на этих двух), а использует порой алфавит, о котором я понятия не имею.
     Видимо, мой хозяин рассчитывает предпринять шаги, чтобы выяснить у других выходцев из Дрезена, пишет ли доктор в этих случаях на дрезенском или нет, а потому при любой возможности я пытаюсь запомнить как можно больше из того, что записано в дневнике. В тот день, однако, мне не представилось случая заглянуть на эти страницы, но я уверен, что она опять делала записи. Но я не теряю надежды принести моему хозяину больше пользы в этом смысле и потому снова покорнейше сообщаю, что временное изъятие дневника позволит опытному слесарю открыть его, не повредив замка, а это поможет снять хорошую копию ее секретных записок и решить наконец эту проблему. Это можно сделать без труда, когда доктор находится в других помещениях дворца, а еще лучше — где-нибудь в городе, или когда она принимает ванну, что случается довольно часто, причем продолжительность ванн растет (как-то, когда она в очередной раз занималась этим, я вытащил из ее медицинского саквояжа скальпель, который теперь уже доставлен моему хозяину; добавлю, что сделал я это сразу же после нашего посещения больницы для бедняков, чтобы подозрение пало на кого-нибудь из тамошних). Однако в этом отношении я, конечно, полагаюсь на мудрое суждение хозяина.
     Доктор нахмурилась, посмотрев на меня.
     — Ты дрожишь, — сказала она.
     Я и в самом деле дрожал, потому что внезапное появление помощника палача кого угодно выведет из равновесия. Доктор бросила взгляд мимо меня, на двери операционной, которые я оставил открытыми, чтобы Юнур мог слышать наши голоса и не натворил бы гадостей, какие наверняка замышлял.
     — Кто это? — спросила она.
     — Кого вы имеете в виду, хозяйка? — спросил я, глядя, как она закрывает чернильницу крышечкой.
     — Мне показалось, там кто-то кашлянул.
     — Ах, это. Это Юнур, помощник допрашивателя. Он пришел за вами.
     — И куда он собирается меня отвести?
     — В потайную камеру. За вами послал мастер Ноли-ети.
     Несколько мгновений она молча смотрела на меня.
     — Главный палач, — спокойно сказала она и кивнула. — Значит, у меня неприятности, Элф? — спросила она, кладя руку на толстую кожаную обложку дневника, словно пытаясь предоставить или получить защиту.
     — Нет-нет. Вы должны взять свой медицинский саквояж. И лекарства. — Я оглянулся на операционную, в которую попадал свет из гостиной. Оттуда послышался кашель, похожий на тот, каким обычно напоминают о нетерпеливом ожидании. — Думаю, дело срочное, — прошептал я.
     — Так ты, значит, думаешь, что главный палач Нолиети простудился? — спросила доктор, поднимаясь и надевая свою длинную жакетку, которая висела на спинке стула.
     Я помог ей справиться с рукавами.
     — Нет, хозяйка, я думаю, они, видимо, допрашивают кого-то, и он, гм-м, неважно себя чувствует.
     — Понимаю, — сказал она, засовывая ноги в сапоги, а потом выпрямляясь.
     Меня снова, в который уже раз, поразила внешность доктора. Она высока для женщины, правда, не слишком, и хотя широковата в плечах, мне случалось видеть торговок рыбой и вязальщиц сетей, которые производили гораздо более внушительное впечатление. Но самое выдающееся в ней, пожалуй, это осанка, то, как она держится.
     Как-то раз (после одной из бесчисленных ванн) мне довелось мельком увидеть ее соблазнительные формы: в тонкой сорочке, спиной к источнику света, она шла из одной комнаты в другую, оставляя за собой шлейф густого благоухающего воздуха. Руки были подняты — она обматывала полотенцем свои влажные волосы, рыжие и длинные. Видел я и как она танцует в вечернем платье на роскошных дворцовых празднествах — легко и свободно, с самым невинным выражением (точно благородная девица на выданье); признаюсь, что я испытывал к ней физическое влечение, какое может испытывать мужчина (молодой и не только) к женщине такой здоровой и прекрасной наружности. И в то же время в ее манере держаться есть что-то такое, что я (думаю, вместе с большинством других мужчин) нахожу отталкивающим, даже слегка угрожающим. Причиной тому, вероятно, некая бесстыжая откровенность в ее осанке плюс подозрение, что, хотя она на словах безоговорочно признает общепринятое и очевидное превосходство мужчин, вытекающее из природных обстоятельств, делает она это с каким-то непозволительным юмором, отчего у нас, мужчин, возникает обескураживающее чувство, будто она относится к нам снисходительно.
     Доктор наклонилась над столом, раздвинула занавеси и открыла ставни, впустив в комнату вечернее сияние Зигена. В слабом свете из окон я увидел тарелочку с галетами и сыром — на краю стола, за дневником. На этой же тарелочке лежал ее старый, видавший виды кинжал, с масляными следами на тупом лезвии.
     Она взяла нож, облизнула клинок, а потом, чмокнув губами, вытерла носовым платком и засунула за голенище правого сапога.
     — Ну, идем, — сказала она. — Нехорошо заставлять ждать главного палача.
     
     — Неужели это и в самом деле необходимо? — спросила доктор, глядя на повязку для глаз в грязной руке помощника допрашивателя. На нем поверх нечистой рубахи был длинный кожаный передник (какие носят мясники) в кровавых пятнах и мешковатые засаленные брюки. Черную повязку он вытащил из глубокого кармана в переднике.
     Юнур ухмыльнулся, демонстрируя неровный ряд гнилых, обесцвеченных зубов и черные дыры там, где зубов уже не было. Доктор поморщилась. У нее самой зубы такие ровные, что, увидев их в первый раз, я, понятно, решил, что это безупречно выполненный протез.
     — Правила, — сказал Юнур, глядя на грудь доктора. Она запахнула свою длиннополую жакетку. — Вы иностранка, — сказал он ей.
     — Иностранка, — весомо сказала она Юнуру, — которая почти каждый день держит в своих руках жизнь короля.
     — Не важно, — сказал этот тип, пожимая плечами. Он шмыгнул носом и собрался было вытереться повязкой, потом, увидев гримасу на лице доктора, передумал и снова воспользовался рукавом. — Таков приказ. Нужно поторопиться. — И он оглянулся на дверь.
     Мы были у перехода к нижним уровням дворца. Коридор позади нас был связан с почти неиспользуемым проходом за кухнями западного крыла и винными погребами. Через узкий круговой колодец впереди по коридору пробивался сумеречный, сероватый свет, в котором можно было разглядеть нас и металлические двери; чуть дальше тускло горели две свечи.
     — Хорошо, — сказала доктор. Она чуть подалась вперед и стала демонстративно разглядывать повязку и руки Юнура. — Только эту повязку я не надену, а ту, что надену, завязывать буду сама. — Она повернулась ко мне и вытащила чистый платок из кармана своего плаща. — Вот.
     — Но... — начал было Юнур, однако в этот момент где-то за обшарпанными коричневыми дверями раздался звон, и помощник допрашивателя вздрогнул. Он отвернулся, сыпля проклятиями и засовывая повязку себе в карман.
     Я повязал надушенный платок на глаза доктору, а Юнур тем временем отпер дверь. В одной руке я нес саквояж доктора, а другой — придерживал ее саму, ведя в коридор за дверями и по уходящим вниз бесконечной спиралью ступеням и через другие двери и проходы в потайную камеру, где ждал господин Нолиети. На полпути где-то впереди снова раздался звон, и я почувствовал, как доктор вздрогнула, а ее ладонь стала влажной. Должен признаться, что и мои нервы были натянуты.
     Мы вошли в потайную камеру через низкую дверь, наклоняясь, чтобы не удариться о притолоку (я положил руку на голову доктора, чтобы она пригнулась; волосы на ощупь были шелковистыми и гладкими). Здесь пахло чем-то едким, мерзким и сверх того — горелой плотью. Я словно утратил контроль над своим дыханием — запахи проникали в ноздри, а оттуда — в легкие.
     Высокое просторное помещение освещалось пестрой коллекцией древних масляных ламп, которые отбрасывали нездоровый сине-зеленый свет на множество разных бочек, бадей, столов и всевозможных инструментов и емкостей (некоторые имели форму человеческого тела), разглядывать внимательно которые я совсем не желал, хотя мои широко открытые глаза тянулись к ним, как цветы тянутся к солнцам. Высокая жаровня под висячим цилиндрическим дымоходом давала дополнительное освещение. Жаровня стояла рядом со стулом из металлических обручей, которые полностью обхватывали обнаженное тело бледного и худого человека — судя по всему, находившегося в бессознательном состоянии. Стул, подвижно закрепленный на внешней раме, был перевернут таким образом, что казалось, будто человек остановился, выполняя кувырок вперед, — замер в воздухе, опершись на колени, спиной параллельно решетке светового колодца над ним.
     Главный палач Нолиети стоял между этим аппаратом и широким верстаком с металлическими мисками, кувшинами и бутылями, а также набором инструментов, которые могли бы принадлежать каменщику, плотнику, мяснику или хирургу. Нолиети качал широкой седой головой, испещренной шрамами. Он стоял, уперев в бока грубые жилистые руки и устремив гневный взгляд на скрюченное тело. Под металлической клеткой, в которую был заключен несчастный, располагался широкий квадратный лоток из камня со сливным отверстием в одном углу. Он был усеян темными каплями, похожими на капли крови. Удлиненные шпеньки, белеющие в сумраке, вероятно, были зубами жертвы. Услышав шаги, Нолиети повернулся. — Сколько можно ждать! — Он сплюнул и задержал свой взгляд сначала на мне, потом на докторе, потом на Юнуре (я обратил внимание, что, когда доктор засунула в карман свой платок, Юнур принялся демонстративно складывать черную повязку, которую пытался ей всучить).
     — Это я виновата, — обычным тоном сказала доктор, обходя Нолиети.
     Она поклонилась ему в спину, скорчила гримасу, наморщила нос, потом подошла сбоку к механизму, положила одну руку на металлические обручи и принялась поворачивать жалобно скрипящий стул, пока человек на нем не принял более привычной сидячей позы. Вид у него был ужасный — лицо серое, кожа местами обожжена, рот и челюсти ввалились внутрь, под каждым ухом — засохшие струйки крови. Доктор просунула руки между обручей и попыталась приподнять одно веко. Человек заскулил страшным низким голосом. Потом раздался свистящий надрывный звук, и человек произвел жалобный стон, похожий на далекий крик, после чего стал издавать неровные ритмические хлюпающие звуки — судя по всему, с шумом задышал. Доктор наклонилась, чтобы заглянуть ему в лицо, и я услышал, как она тихонько охнула.
     Нолиети фыркнул.
     — Не это ищешь? — спросил он доктора, помахав у нее перед лицом небольшим сосудом.
     Доктор скользнула по сосуду взглядом, но скупо улыбнулась палачу. Затем вернула железный стул в прежнее положение и зашла сзади, чтобы осмотреть спину несчастного. Она сняла со спины пропитанные кровью лохмотья, и на лице ее снова появилась гримаса. Я поблагодарил богов, что не вижу ее лица, и взмолился о том, чтобы доктору не понадобилась моя помощь.
     — Так в чем у вас проблема? — спросила она у Нолиети, чем, похоже, на мгновение привела его в замешательство.
     — Кровища у него из задницы кончит когда-нибудь течь или нет? — сказал главный палач после некоторой паузы.
     Доктор кивнула.
     — Наверное, вы не заметили, что у вас кочерга слишком сильно остыла, — пробормотала она между делом, присев и раскрыв свой саквояж. Она принялась выкладывать свои инструменты у каменного поддона.
     Нолиети подошел к доктору сбоку и наклонился к ней.
     — Как это произошло, женщина, не твое дело, — сказал он ей на ухо. — Твое дело привести эту вонючку в чувство, чтобы он сказал то, что нужно знать королю.
     — А король знает? — спросила доктор, подняв глаза на Нолиети. На ее лице появилось выражение невинного любопытства. — Разве это он приказал пытать этого бедолагу? Да он хоть знает о его существовании? Или это начальник стражи Адлейн решил, что королевство падет, если этого несчастного не станут мучить?
     Нолиети выпрямился.
     — Не твое дело, — мрачно сказал он. — Делай что сказано и выметайся отсюда. — Он снова наклонился и проговорил ей прямо в ухо: — И забудь о короле или начальнике стражи. Король здесь л, и я тебе говорю: делай свое дело, а я буду делать свое.
     — Но это и есть мое дело, — ровным голосом сказала доктор, не обращая внимания на угрожающе склоненную над ней фигуру. — Если я буду знать, что и как с ним сделали, то смогу наилучшим образом лечить его.
     — Я могу тебе показать, доктор, — сказал главный палач, подмигивая своему помощнику. — У нас есть специальные приемы, которые мы приберегаем исключительно для дам, верно, Юнур?
     — У нас нет времени на флирт, — сказала доктор с ледяной улыбкой. — Скажите мне, что вы сделали с этим беднягой.
     Глаза Нолиети сузились. Он поднялся и вытащил из жаровни кочергу, подняв сноп искр. Ее раскаленный кончик был широк, напоминая маленькую плоскую лопатку.
     — Под конец мы его пощекотали вот этим, — улыбаясь сказал Нолиети; его лицо светилось в желтоватом сиянии раскаленного металла.
     Доктор посмотрела на кочергу, потом на палача. Присела и прикоснулась к чему-то на спине несчастного.
     — Много вытекло крови? — спросила она.
     — Как если бы кто поссал, — сказал главный палач, снова подмигивая своему помощнику.
     Юнур тут же кивнул и рассмеялся.
     — Тогда вам лучше всунуть эту штуку обратно, — пробормотала доктор. Она поднялась. — Хорошо, что вы так любите свою работу, главный палач. Но я думаю, что этого вы прикончили.
     — Ты доктор, вот и вылечи его, — сказал Нолиети; он наступал на нее, размахивая раскаленной кочергой. Не думаю, чтобы он угрожал доктору, но я увидел, как ее правая рука потянулась к сапогу, где был спрятан старый кинжал.
     Взгляд ее устремился на палача, мимо сверкающей кочерги в его руке.
     — Я дам ему одно средство, и, может быть, он придет в себя, но, вероятно, он сказал вам все и больше ничего не добавит. Если он умрет, не обвиняйте меня.
     — Вот еще, — тихо сказал Нолиети, засовывая кочергу обратно в жаровню. На пол полетели искры. — Смотри у меня, женщина, чтобы он не сдох. Смотри у меня, чтобы он заговорил, иначе король узнает, что ты не справилась со своей работой.
     — Король узнает об этом в любом случае, — сказала доктор, улыбаясь мне. Я нервно улыбнулся в ответ. — И начальник стражи Адлейн тоже. И, видимо, от меня, — добавила она. Снова развернула стул, приведя человека в сидячее положение, вытащила из саквояжа пузырек, сунула внутрь деревянную лопаточку, а потом, приоткрыв обращенный в кровавое месиво рот несчастного, смазала ему десны. Он снова застонал.
     Доктор замерла на мгновение, глядя на него, потом подошла к жаровне и бросила туда лопаточку — дерево вспыхнуло и затрещало. Она посмотрела на свои руки, потом на Нолиети:
     — Вода у вас тут есть? Чистая вода.
     Главный палач кивнул Юнуру; тот исчез в полумраке, но скоро появился с тазом, в котором доктор вымыла руки. Она вытирала их о платок, которым повязывала глаза, когда человек на стуле издал жуткий вопль, потом затрясся в агонии, напрягся и наконец обмяк. Доктор подошла к нему и протянула было руку к его шее, но ее отбросил в сторону Нолиети со злобным, раздраженным криком. Он сам потянулся через металлические обручи, чтобы прикоснуться к тому месту на шее, где прощупывают пульс, — доктор говорила мне, что это самое верное средство проверить, жив человек или мертв.
     Главного палача трясло мелкой дрожью, а его помощник смотрел опасливо и испуганно. На лице доктора было написано мрачно-презрительное любопытство. Нолиети развернулся и ткнул в нее пальцем.
     — Это ты! — зашипел он. — Ты убила его. Ты не хотела, чтобы он жил!
     Доктор со спокойным видом продолжала вытирать руки (хотя мне казалось, что они были уже сухими и слегка дрожали).
     — Я давала клятву спасать жизни, а не отбирать ее, главный палач, — возразила она. — Последнее я предоставляю другим.
     — Что это за дрянь? — сказал главный палач. Он быстро присел, распахнул саквояж доктора, вытащил открытый пузырек, из которого она доставала мазь, и сунул ей в лицо. — Что это?
     — Стимулятор, — сказала она и, сунув палец в пузырек, зачерпнула каплю светло-коричневого геля, засверкавшего в свете жаровни. — Хотите попробовать? — Она поднесла палец ко рту Нолиети.
     Главный палач схватил ее ладонь обеими руками и направил палец к ее рту.
     — Ты. Ты сама попробуй. Сделай то же, что ты сделала с ним.
     Доктор высвободила руку и, спокойно сунув палец себе в рот, размазала коричневатый гель по верхним деснам.
     — Вкус горьковато-сладкий, — сказала она тем тоном, каким обычно учит меня. — Действие длится от двух до трех колоколов и обычно не имеет никаких побочных эффектов, хотя, если организм серьезно ослаблен и находится в шоковом состоянии, возможны припадки и очень редко — смертельный исход. — Она облизнула палец. — От побочных эффектов особенно страдают дети, функции у них после осложнений не восстанавливаются, и потому это средство им никогда не прописывают. Мазь эта готовится из ягод одного двухлетнего кустарника, который растет на труднодоступном полуострове. Это в архипелаге на самом севере Дрезена. Средство очень ценное и обычно применяется в виде раствора, оказывая таким образом самое устойчивое и продолжительное действие. Я давала его королю, и он считает его одним из самых моих эффективных лекарств. Осталось его совсем немного, и не хотелось бы тратить его впустую на тех, кто так или иначе умрет, или на себя, но вы настаивали. Думаю, король не будет возражать. (Должен сообщить, хозяин, что, насколько мне известно, доктор никогда не использовала этот гель — а у нее в запасе есть несколько кувшинов — при лечении короля и, мне кажется, вообще не давала его никому из пациентов.) Доктор закрыла рот, и я увидел, как она языком слизывает гель с верхней десны. Она улыбнулась. — Вы уверены, что не хотите попробовать?
     Нолиети несколько мгновений молчал, его широкое темное лицо шевелилось так, словно он жевал свой язык.
     — Убери отсюда эту дрезенскую суку, — сказал он наконец Юнуру и принялся раскачивать ногой мехи жаровни. Та зашипела и засверкала желтым огнем, в дымоход полетели искры. Нолиети посмотрел на мертвеца в клетке-стуле. — А потом унеси этого ублюдка в кислотную ванну.
     Мы уже были у двери, когда главный палач, продолжавший раздувать мехи ритмичными движениями ноги, окликнул ее:
     — Доктор?
     Она повернулась к нему в тот момент, когда Юнур, открыв дверь, вытащил из своего фартука черную повязку.
     — Да, главный палач?
     Он оглядывал нас, улыбаясь и продолжая раздувать мехи.
     — Ты еще вернешься сюда, дрезенка, — тихо сказал он ей. Его глаза сверкали в желтом свете жаровни. — И в следующий раз ты уже не уйдешь отсюда на своих ногах.
     Доктор выдержала его взгляд, потом опустила глаза и пожала плечами.
     — Или вы окажетесь в моей операционной, — сказала она, поднимая глаза. — И можете не сомневаться в моем самом пристальном внимании.
     Главный палач отвернулся и плюнул в жаровню, его нога продолжала равномерно двигаться, вдыхая жизнь в инструмент смерти. Юнур выпроводил нас через низкую дверь в коридор.
     Две сотни ударов сердца спустя у железных дверей нас встретил королевский камердинер и повел в другую часть дворца.
     
     — У меня снова спина, Восилл, — сказал король, поворачиваясь на живот.
     Он лежал на своей широкой кровати под балдахином. Доктор закатывала рукава жакета. Потом она закатала рубашку на короле. Мы находились в главной спальне частных покоев короля Квиенса. Покои эти размешались в самом центре четырехугольника Эфернце, зимнего дворца Гаспида, столицы Гаспидуса.
     Я здесь стал завсегдатаем, таким частым посетителем, что признаюсь, иногда даже склонен был забывать, какая это великая честь для меня. Но когда я отвлекаюсь от всего остального, я думаю: о Великие Боги, я, сирота низкого происхождения, вхож к нашему возлюбленному королю! И появляюсь здесь так часто и по таким личным поводам!
     В эти моменты, хозяин, я всей душой благодарю вас, потому что знаю: только через вашу доброту, мудрость и сочувствие занял я такое высокое положение и получил столь важное задание. Не сомневайтесь, я приложу все старания, чтобы оправдать ваше доверие и выполнить свою миссию.
     В королевские покои нас привел Вистер, камердинер короля.
     — Какие еще будут распоряжения, государь? — сказал он, кланяясь так низко, насколько ему позволяло плотное сложение.
     — Пока никаких. Можешь идти.
     Доктор села на край королевской кровати и принялась разминать плечи и спину повелителя своими сильными, умелыми пальцами. Я держал для нее маленькую склянку с ароматной мазью, в которую она время от времени погружала пальцы, чтобы, распределив целебное средство по широкой волосатой спине, втереть его пальцами и ладонями в золотистую кожу.
     Открытый медицинский саквояж стоял рядом со мной, и я заметил, что пузырек с коричневатым гелем, которым она смазала десны бедолаги в потайной камере, все еще открыт и лежит в одном из кармашков хитроумного чемоданчика. Я хотел было засунуть в пузырек палец, но доктор оказалась быстрее, схватила меня за руку и, оттащив ее от пузырька, тихо сказала:
     — На твоем месте, Элф, я бы этого не делала. Завинти крышку обратно.
     — В чем дело, Восилл? — спросил король.
     — Все в порядке, государь, — сказала доктор, возвращая руки на спину короля и наклоняясь над ним.
     — Ой, — вскрикнул король.
     — Это мышечное напряжение, — тихо сказала доктор, резко встряхивая головой, отчего волосы, частично упавшие ей на лицо, перелетели на плечи.
     — Моему отцу никогда не приходилось столько страдать, — угрюмо проговорил король в свою подушку, расшитую золотыми нитями. Голос его утонул в ткани и перьях.
     Доктор коротко улыбнулась мне.
     — Вы хотите сказать, государь, что ему не приходилось страдать от моих неумелых манипуляций?
     — Нет, — со стоном сказал король. — Вы знаете, что я имею в виду, Восилл. Эта спина. Ему никогда не приходилось так страдать спиной. И у него не было моих судорог в ногах. И моих головных болей. И моих запоров. И других моих болячек и недугов. — Он помолчал немного — доктор разминала и растирала его кожу. — Отцу никогда ничем не приходилось страдать. Он...
     — ... не болел ни одного дня за всю жизнь, — сказала доктор в унисон с королем.
     Король рассмеялся. Доктор снова мне улыбнулась. Я держал склянку с мазью и чувствовал себя невыразимо счастливым в это мгновение. Потом король вздохнул и сказал:
     — Ах, какая это сладкая пытка, Восилл.
     Услышав эти слова, доктор замерла, временно перестав разминать спину, и ее лицо на миг приняло горькое, даже презрительное выражение.
     
     2. ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ
     
     Это история человека по имени ДеВар, бывшего главным телохранителем генерала УрЛейна, премьер-протектора протектората Тассасен в 1218-1221 годах по имперскому летоисчислению. Большая часть моей истории происходит во дворце Ворифир в Круфе, древней столице Тассасена, в роковой 1221 год.
     Я рассказываю эту историю на манер писателей-джеритиков, то есть в форме закрытой хроники, в которой (если читатель полагает, что эта информация имеет какое-то значение) необходимо угадать личность повествователя. Причина, по которой я избрал такой способ повествования, состоит в том, что я хочу дать читателю возможность выбора — верить или не верить моему рассказу о событиях того времени (все факты, конечно же, широко известны, даже стали притчей во языцех в цивилизованном мире), исходя только из того, правдиво ли звучит для него моя история, и при этом без предвзятости, которая может возникнуть, когда известна личность рассказчика, а это могло бы закрыть разум читателя для истины, предлагаемой мной.
     А между тем настало время, чтобы рассказать наконец правду. Я думаю, что ознакомился со всеми отчетами о случившемся в то памятное время в Тассасене, и в чем они разнятся более всего, так это в степени искажения действительного хода событий. Но одна из этих пародий на истину более других подвигла меня на то, чтобы рассказать правду о тех годах. Она появилась в виде пьесы, будто бы основанной на моей собственной истории, но концовка как нельзя дальше отстояла от истинного положения дел. Чтобы вся абсурдность этой поделки стала очевидной, читателю нужно только согласиться с одним: я есть тот, кто есть.
     Я утверждаю, что это история ДеВара, и в то же время с готовностью признаю, что это не вся его история, а только часть ее и, по всей видимости, малая часть, измеренная лишь несколькими годами. Была и другая часть, предшествовавшая этой, но в анналах истории сохранились лишь туманные намеки на те далекие времена.
     Итак, вот истина, как она предстала моим глазам или как была рассказана мне теми, кому я доверяю.
     Жизнь научила меня, что у каждого своя правда. Точно так же как радуга по-разному открывается двум разным людям (хотя оба, несомненно, видят ее, в отличие от человека, стоящего непосредственно под ней, — он ее вообще не видит), так и с истиной — она зависит от того, где стоит человек и под каким углом смотрит.
     Читатель, конечно же, может предпочесть взгляд, несовпадающий с моим, и лично я это только приветствую.
     
     — ДеВар? Это ты? — Премьер-протектор, первый генерал и великий эдил протектората Тассасен, генерал УрЛейн прикрыл козырьком ладони глаза, защищаясь от яркого света из веерообразного, усеянного драгоценными камнями окна над черным полированным полом зала. Стоял полдень, и в безоблачном небе ярко сияли и Ксамис и Зиген.
     — Слушаю, государь, — сказал ДеВар, выходя из тени на краю помещения, где на огромных деревянных стеллажах хранились карты. Он поклонился протектору и положил на стол перед ним карту. — Я думаю, это та самая карта, которая может вам понадобиться.
     Внешность ДеВара — высокий, мускулистый, средних лет, темноволосый, смуглый и темнобровый с глубоко посаженными прищуренными глазами и внимательным задумчивым взглядом — вполне соответствовала его профессии, которую он как-то раз описал как убийство убийц. Казалось, он в одно и то же время напряжен и расслаблен, как зверь, всегда готовый к прыжку, но одновременно может оставаться в этом взведенном состоянии столько, сколько потребуется, пока его жертва не окажется в пределах достижимости и не потеряет бдительности.
     Одет он был, как и всегда, в черное. Его сапоги, рейтузы, рубашка и короткая куртка — все было темным, как ночь затмения. На правом боку висел узкий меч в ножнах, а на левом — длинный кинжал.
     — Ты что, теперь носишь карты для моих генералов, ДеВар? — язвительно спросил УрЛейн.
     Главный генерал Тассасена, простолюдин, командовавший аристократами, был относительно невысок, но обладал таким сильным, властным характером, что никто не чувствовал себя выше его. Волосы его местами поседели и поредели, но глаза горели ярко. Люди обычно называли его взгляд пронзительным. На нем были штаны и длинный мундир, которые благодаря ему вошли в моду среди многих его коллег-генералов и немалой части тассасенских торговцев.
     — Да, когда мой генерал отсылает меня прочь, — ответил ДеВар. — Я стараюсь делать что-нибудь полезное, и эти дела отвлекают меня от мыслей об опасностях, угрожающих моему господину, когда меня нет рядом. — Он развернул карту.
     — Границы... Ладенсион. — УрЛейн вздохнул, поглаживая мягкую поверхность старой карты, потом поднял на ДеВара озорной взгляд. — Мой дорогой ДеВар, самая большая опасность, какой я подвергаю себя в таких случаях, это нехорошая болезнь, полученная от недавно привезенной девицы, или пощечина от одной из слишком застенчивых моих наложниц, если она сочтет мои новации слишком грубыми. — Генерал усмехнулся, подтягивая ремень на своем небольшом животике. — Или царапина на спине, или укус в ухо, если мне повезет.
     — Генерал всем нам, кто помоложе, даст сто очков вперед, — пробормотал ДеВар, разглаживая пергаментную карту. — Но известно, что убийцы, в отличие от телохранителей, питают гораздо меньше уважения к неприкосновенности гаремов великих вождей.
     — Убийца, который рискнет прогневить моих дорогих наложниц, почти заслуживает успеха, — сказал УрЛейн; он пощипывал свои короткие седые усики, а в глазах его сверкали озорные искорки. — Провидению известно, что их любовь нередко грубовата. — Он протянул руку и кулачком ударил ДеВара под локоть. — Как ты считаешь?
     — Вы правы, государь. Но все же я думаю, что генерал мог бы...
     — Ага, вот и остальная шайка, — сказал УрЛейн, потирая руки, когда двери в дальнем конце зала распахнулись, вошло несколько человек (одетых, как и он), сопровождаемых стайкой адъютантов в военной форме, чиновниками в штатском и всякими другими помощниками. — ЙетАмидус! — воскликнул протектор, быстро направляясь навстречу высокому человеку с грубоватым лицом, шедшему во главе группы. Он пожал высокому руку, похлопывая его по спине. Он поздоровался со всеми другими генералами, назвав каждого по имени, потом заметил своего брата. — РуЛойн! Вернулся с Заброшенных островов! Что, все в порядке? — Он обнял своего более высокого и плотного брата, который улыбнулся и, кивнув, ответил:
     — Да, государь.
     Протектор увидел своего сына, нагнулся и поднял его на руки.
     — Латтенс! Мой любимый сын! Ты уже сделал уроки?
     — Да, отец, — сказал мальчик. Он был одет как маленький солдат и размахивал деревянным мечом.
     — Хорошо! Останься с нами — поможешь нам решить, что делать с мятежными баронами в болотах.
     — Только ненадолго, брат, — сказал РуЛойн. — У него короткий перерыв. Он должен по звонку вернуться к наставнику.
     — Ну, для Латтенса этого времени хватит, чтобы внести свежую ноту в наши планы, — сказал УрЛейн, сажая мальчика на стол для карт.
     Чиновники и писцы стремглав бросились к деревянным стеллажам с картами у стены, каждый из них хотел успеть первым.
     — Можете не спешить, — сказал им вслед генерал. — Вот вам карта! — крикнул он, и его брат и подчиненные генералы поспешили к столу, встав вокруг него. — Кое-кто уже... — начал генерал, обводя собравшихся взглядом в поисках ДеВара, потом тряхнул головой и вернулся к карте.
     За его спиной, скрытый от протектора более высокими людьми, но в пределах длины меча, стоял его главный телохранитель, скрестив руки и положив ладони на эфесы видимой части своего вооружения. Незаметно и почти невидимо обводил он взглядом собравшихся людей.
     
     «Жил некогда великий император, которого боялся весь известный тогда мир, кроме внешних его бесплодных окраин, о которых никто никогда не думал и где жили только дикари. Ни равных ему, ни соперников у императора не было. Его собственное царство занимало большую часть мира, а все другие короли склонялись перед ним и платили ему богатую дань. Власть его была абсолютной, и он не боялся ничего, кроме смерти, которая когда-нибудь приходит за всеми, даже за императорами.
     Он решил обмануть смерть, построив дворец, такой огромный, такой великолепный, такой небывало роскошный, чтобы сама смерть (а тогда считалось, что за теми, в ком течет королевская кровь, она приходит в образе огненной птицы, видимой только умирающему) захочет остаться в этом великолепном дворце, жить там и не возвращаться в глубины неба с императором в когтях из языков пламени.
     Император решил строить этот дворец на острове в центре большого круглого озера между долиной и океаном, вдалеке от своей столицы. Дворец имел форму огромной конической башни высотой в полсотни этажей. Он был набит всеми мыслимыми предметами роскоши и драгоценностями, которые встречались в империи. Все они находились в безопасности в глубинах дворца, недоступные для обычных воров, но на виду у огненной птицы, когда та заявится за императором.
     Там же стояли волшебные статуи всех фавориток императора, всех его жен и наложниц. Святейшие из святых гарантировали императору, что, когда он умрет и огненная птица прилетит за ним, статуи оживут.
     Главный архитектор дворца звался Муннош и был известен во всем мире как величайший строитель из всех когда-либо живших на земле, и именно благодаря его мастерству и искусству стало возможно осуществить этот величайший замысел. Поэтому щедрость императора по отношению к Мунношу не знала границ; драгоценности, милости, наложницы сыпались на архитектора бесконечным дождем. Но Муннош был на десять лет моложе императора, и стареющий властелин, видя, что великая стройка приближается к завершению, понимал, что умрет раньше Мунноша, который может по собственной воле или под пыткой выдать, где во дворце расположены кладовые с драгоценностями, когда император, умерев, будет жить с великой огненной птицей и волшебным образом ожившими статуями. Муннош даже, может быть, успеет построить еще более величественный дворец для следующего короля, который унаследует трон и станет императором.
     Император дождался, когда великий мавзолей был завершен, и заманил Мунноша в самые глубины огромного сооружения, и, пока архитектор в маленькой потайной камере глубоко под землей ждал обещанного императором необыкновенного подарка, стражники замуровали его там.
     Император приказал своим придворным сообщить семье Мунноша, что архитектор во время осмотра здания был убит свалившимся на него каменным блоком, и родные громко, с ужасными криками, оплакивали погибшего.
     Однако император недооценил хитроумие и предусмотрительность архитектора, который давно предчувствовал нечто подобное. Поэтому он соорудил тайный выход из подвала дворца наружу. Когда Муннош понял, что его замуровали, он открыл дверь в потайной ход и вышел на поверхность, а дождавшись ночи, улизнул из дворца на лодке.
     Когда он вернулся домой, его жена, уже считавшая себя вдовой, и его дети, уже считавшие себя сиротами, сначала приняли его за призрака и в ужасе отшатнулись. Но Муннош в конце концов убедил их, что это он и что им всем надо спасаться бегством за пределы империи. Он бежал вместе с семьей в отдаленное королевство, повелителю которого требовался выдающийся строитель, чтобы возвести крепость для защиты от диких племен. Жители этого королевства либо не знали, кто этот великий архитектор, либо — ради возведения крепости и безопасности королевства — делали вид, что не знают.
     Однако до императора дошли разговоры о том, что некий великий архитектор занят строительством в том далеком королевстве, и император, сопоставив все слухи и сообщения, стал подозревать, что этот строитель — не кто иной, как Муннош. Император, который к тому времени был уже очень стар и болен и со дня на день ждал смерти, приказал разобрать стену в глубинах дворца, которую возвели стражники. Когда это было сделано, обнаружилось, что Мунноша нет, а на поверхность ведет тайный ход.
     И тогда император приказал королю отправить своего строителя в столицу империи. Король поначалу воспротивился, прося императора повременить, чтобы строитель закончил сооружение крепости, поскольку дикие племена все больше наглели и оказались куда сильнее, чем все полагали. Однако император, чувствующий приближение смерти, настаивал, и король сдался — против своей воли отправил он Мунноша в столицу. Семья архитектора отнеслась к его отъезду так же, как когда-то, много лет назад, к его ложной гибели.
     Конец императора был уже так близок, что он почти все время проводил в своем огромном дворце, при помощи которого бросил вызов смерти, во дворце, который воздвиг для него Муннош. Туда и привели к нему архитектора.
     Когда император увидел Мунноша и узнал в нем своего прежнего главного архитектора, он воскликнул:
     — Муннош! Предатель Муннош! Почему ты бежал от меня и от своего лучшего творения?
     — Потому что вы замуровали меня в нем и оставили умирать, мой император, — ответил Муннош.
     — Это было сделано только ради безопасности твоего императора и для сохранения твоего доброго имени, — сказал старый тиран Мунношу. — Ты должен был принять это, чтобы твоя семья оплакала тебя в мире и скорби. Ты же убежал вместе со своим семейством и добился лишь того, что теперь они будут оплакивать тебя во второй раз.
     Когда император сказал эти слова, Муннош упал на колени и принялся рыдать и умолять императора о прощении. Император поднял свою иссохшую, трясущуюся руку, улыбнулся и сказал:
     — Можешь не огорчаться так — я послал своих лучших убийц, чтобы они нашли твою жену, детей и внуков и убили их до того, как весть о твоем позоре и смерти дойдет до них.
     Услышав это, Муннош, который спрятал у себя под одеждой стамеску, прыгнул вперед и попытался прикончить императора, целясь стамеской прямо ему в горло.
     Но Муннош не успел нанести удар — он упал, сраженный главным телохранителем императора, который никогда не отходил от своего хозяина. Человек, некогда бывший главным архитектором империи, кончил жизнь у ног императора — его голова была отсечена одним ударом страшной силы.
     Но главному телохранителю стало настолько стыдно из-за того, что он подпустил вооруженного Мунноша так близко к императору, и его так ужаснула жестокость императора, который намеревался расправиться с ни в чем не повинной семьей архитектора (это стало каплей, переполнившей чашу, — телохранитель за свою жизнь видел немало жестокостей старого тирана), что он убил также императора, а потом покончил с собой. На все это потребовалось еще два сокрушительных удара мечом, и никто не успел остановить его.
     Так исполнилось желание императора — он умер в своем роскошном мавзолее. Мы не знаем, удалось ли ему обмануть смерть, но скорее всего — нет, поскольку вскоре после его смерти империя распалась и громадный мавзолей, возведение которого подточило силы государства, через год был полностью разграблен, а вскоре заброшен и теперь используется только как источник обработанных камней для Гаспида, столичного города королевства Гаспидус, основанного несколько столетий спустя на том же острове посреди озера, которое зовется теперь Кратерным».
     — Ах, какая печальная история! А что же случилось с семьей Мунноша? — спросила госпожа Перрунд. Госпожа Перрунд прежде была первой наложницей протектора. Она по-прежнему играла важную роль в жизни УрЛейна, и генерал время от времени навещал ее.
     Телохранитель ДеВар пожал плечами:
     — Мы не знаем. Империя пала, короли рассорились между собой, со всех сторон нахлынули варвары, на небесах вспыхнул огонь и упал на землю, началась темная эпоха, которая продолжалась много столетий. О малых королевствах до нас дошли только разрозненные сведения.
     — Но ведь мы можем надеяться, что до подосланных убийц дошла весть о смерти короля и они не выполнили задания? Или хаос, наступивший после распада империи, вынудил их подумать о собственной безопасности. Разве это так уж невероятно?
     ДеВар заглянул в глаза госпожи Перрунд и улыбнулся:
     — Вполне вероятно, моя госпожа.
     — Хорошо, — сказала она, скрестив руки и снова склонясь над игровой доской. — Именно в такой конец я и буду верить. Может быть, продолжим игру? Кажется, сейчас мой ход.
     ДеВар улыбнулся, глядя, как Перрунд подносит сжатый кулак ко рту. Взгляд ее из-под длинных светлых ресниц бегал туда-сюда по доске, задерживаясь время от времени на тех или иных фигурах, а потом продолжал скользить.
     На ней было простое длинное красное платье, какие носили старшие придворные дамы, — этот фасон протектор унаследовал от более древнего королевства, покоренного им и его генералами в ходе войны за трон. Придворные прекрасно знали, что высокое положение Перрунд определяется скорее важностью услуг, оказанных ею ранее протектору УрЛейну, чем ее возрастом, и она продолжала неистово гордиться этой репутацией (репутацией самой любимой наложницы человека, который еще не выбрал себе жены).
     Имелась и другая причина ее столь высокого положения, напоминание о которой, красное, как и платье, было при ней, — повязка, в которой лежала ее усохшая левая рука.
     Любой придворный мог бы рассказать вам, что Перрунд отдала своему возлюбленному генералу больше, чем любая другая женщина, — она пожертвовала своей рукой, чтобы защитить его от клинка убийцы, и при этом чуть не рассталась с жизнью, потому что лезвие, разрубившее мышцы, сухожилия и повредившее кость, рассекло и артерию, и Перрунд чуть не изошла кровью, пока стражники спешно уносили УрЛейна прочь и обезвреживали убийцу.
     Иссохшая рука была ее единственным, хотя и страшноватым, изъяном. Во всем остальном она была высока и прекрасна, как сказочная принцесса, и молодые женьщины из гарема, видевшие ее обнаженной в банях, тщетно разглядывали ее золотистую кожу в поисках каких-либо признаков возраста. У Перрунд было широкое лицо, слишком широкое, на ее взгляд, и потому, если она не надевала нарядных головных уборов, то укладывала светлые волосы так, чтобы лицо казалось поуже, а головные уборы выполняли ту же роль на публике. Нос у нее был невелик, а рот мог показаться простоватым, но это впечатление пропадало, когда она улыбалась, — а это случалось часто.
     Зрачки ее были в золотистых и голубых крапинках, большие глаза смотрели открытым и каким-то невинным взглядом. В них могла мгновенно появляться боль, если она слышала оскорбления в свой адрес или рассказы о жестокостях и насилии, но это напоминало летнюю грозу — вскоре глаза ее, так же мгновенно, загорались обычной для них живостью. Казалось, она почти по-детски радуется жизни вообще, о чем свидетельствовали искорки в ее глазах, а люди, считавшие себя знатоками в таких вещах, говорили, что при дворе, кроме нее, нет никого, кто способен помериться силой взгляда с протектором.
     — Вот так, — сказала она, передвинув фигуру в глубь игрового поля ДеВара и откинувшись назад.
     Здоровой рукой она массировала больную, неподвижно и безжизненно покоящуюся на красной повязке. Де-Вар подумал, что та похожа на руку больного ребенка — такая бледная и тонкая, с почти прозрачной кожей. Он знал, что искалеченная рука до сих пор болит, а сама Перрунд не всегда отдает себе отчет в том, что своей здоровой рукой нянчит свою больную, как вот теперь. Он видел это, не глядя на ее руку, потому что их взгляды встретились, когда Перрунд поудобнее устраивалась на диванных подушках, напоминавших ягоды на зимнем кусте — налитые, красные, лежащие россыпью.
     
     Они сидели в гостевой комнате внешнего гарема, куда по особым случаям допускались близкие родственники наложниц. ДеВар в очередной раз пришел сюда с УрЛейном, который решил провести время с новенькими обитательницами гарема. Для ДеВара было сделано исключение — только ему разрешалось входить в гостевую комнату, пока протектор посещает гарем. Это означало, что ДеВар находился чуть ближе к УрЛейну, чем того хотелось протектору, во время этих интерлюдий, но значительно дальше, чем нужно было ДеВару, чтобы не волноваться за жизнь своего хозяина.
     ДеВар знал, какие шутки ходят о нем при дворе. Говорили, что его мечта — быть так близко к хозяину, чтобы вытирать задницу генерала в уборной и его член в гареме. Другая шутка гласила, что он тайно желает быть женщиной, тогда при пробуждении у генерала желания тому не нужно было бы никуда отправляться — ведь верный телохранитель всегда рядом и нет надобности в рискованном телесном контакте с кем-то другим.
     Слышал ли эту шутку Стайк, главный евнух гарема, — вопрос спорный. Конечно же, он смотрел на телохранителя с крайним и притом профессиональным подозрением. Главный евнух всей своей массой восседал на привычном месте в конце вытянутого помещения, освещенного сверху тремя фарфоровыми светильниками. Стены комнаты были сплошь увешаны собранными в волны занавесями из расшитой парчи. Кроме того, материя лентами и петлями свисала с потолка в пространствах между светильниками и колыхалась на ветру, поддувавшем из отверстий в потолке. Главный евнух Стайк был одет в просторную белую одежду, висевшую складками на теле, а его необъятную талию подпоясывал шнурок, на котором висели золотые и серебряные цепочки с ключами. Время от времени он бросал взгляд на других девушек в чадрах, избравших гостевую комнату для смешливого шушуканья и игр, никогда не обходившихся без криков и разбирательств, но в основном его внимание было сосредоточено на единственном мужчине в комнате и его игре с покалеченной наложницей Перрунд.
     ДеВар уставился на доску. Фигуре его императора грозила — сейчас или через ход-другой — опасность. Перрунд изящно фыркнула, и ДеВар, подняв глаза, увидел, что ее здоровая рука прижата ко рту, раскрашенные золотом ноготки выделяются на фоне губ, а в широко открытых глазах застыло невинное выражение.
     — Что? — спросила она.
     — Ты сама знаешь что, — сказал он, улыбаясь. — Ты нацелилась на моего императора.
     — ДеВар, — неодобрительно изрекла Перрунд, — ты хочешь сказать, что я нацелилась на твоего протектора.
     — Гм-м-м, — сказал он, упираясь локтями в колени и кладя подбородок на кулаки.
     Теперь, после распада прежней империи и падения последнего короля Тассасена, император официально именовался протектором. Новые комплекты игры «Спор монархов» продавались теперь в Тассасене в коробках, на которых для умевших читать было написано «Спор вождей», фигуры же изменились следующим образом: протектор вместо императора, генералы вместо королей, полковники вместо герцогов, а вместо прежних баронов — капитаны. Многие из тех, кто боялся нового режима либо желал продемонстрировать преданность ему, выбросили старые комплекты игры вместе с портретами короля. Казалось, что только в самом дворце Ворифир люди чувствуют себя более-менее спокойно.
     ДеВар на несколько минут погрузился в изучение позиции. Потом он услышал, что Перрунд произвела еще один звук, и, подняв взгляд, увидел, что она смотрит на него, покачивая головой, а в глазах сверкают искорки.
     Теперь настал его черед спросить:
     — Что?
     — Ах, ДеВар, все говорят, что ты самый коварный человек при дворе, и благодарят Провидение за твою преданность генералу, потому что, будь у тебя собственные амбиции, ты внушал бы страх.
     ДеВар пожал плечами.
     — Неужели? Видимо, я должен быть польщен этими словами, но...
     — И в то же время тебя так легко обыграть в «Спор», — со смехом сказала Перрунд.
     — Правда?
     — Да, и по самой очевидной причине. Ты изо всех сил стараешься защитить фигуру протектора. Ты приносишь в жертву все другие фигуры, чтобы только спасти его от угроз. — Она кивнула на доску. — Посмотри. Ведь ты собираешься заблокировать моего всадника своим восточным генералом, но, после того как мы разменялись каравеллами на левом фланге, он оказывается под ударом моей ладьи. Верно я говорю?
     ДеВар нахмурился, уставившись на доску. Он почувствовал, как краска бросилась ему в лицо. И снова взглянул в золотистые насмешливые глаза.
     — Значит, меня видно насквозь?
     — Ты предсказуем, — тихо сказала ему Перрунд. — Твоя слабость в твоем навязчивом беспокойстве за императора — за протектора. Отдай протектора, и один из генералов займет его место. Ты относишься к нему так, словно его потеря означает поражение в игре. Я вот подумала... Прежде чем освоить «Спор монархов», ты когда-нибудь играл в «Несправедливо разделенное королевство»? — И, увидев недоуменное выражение на его лице, она добавила: — Ты знаешь эту игру? Вот в ней потеря любого из королей и в самом деле означает поражение.
     — Я слышал об этой игре, — задиристо сказал ДеВар, беря фигуру протектора и крутя в руке. — Признаюсь, толком в нее не играл, но...
     Перрунд стукнула ладонью здоровой руки себе по бедру, чем привлекла внимание бдительного евнуха.
     — Я так и знала, — со смехом сказала она, подавшись вперед на диване. — Ты защищаешь протектора, потому что иначе не можешь. Ты в глубине души понимаешь, что это игра, но действовать по-другому не можешь, потому что телохранительство у тебя в крови!
     ДеВар поставил фигуру протектора назад и вытянулся на своем маленьком стуле. Он распрямил ноги, поправил кинжал и меч.
     — Дело не в этом, — сказал он и замолчал на несколько мгновений, снова изучая позицию на доске. — Дело не в этом. Просто... у меня такой стиль. Просто я предпочитаю играть так.
     — Ах, ДеВар, — сказал Перрунд с неженским смешком. — Что за глупость! Это не стиль, это беда какая-то! Играть так — все равно что сражаться одной рукой, когда другая привязана у тебя за спиной... — Она с горечью посмотрела на красную повязку. — Или когда другой нет вообще, — добавила она, а потом подняла здоровую руку, предупреждая его возражение. — Не надо спорить. Просто подумай о том, что я говорю. Ты продолжаешь оставаться телохранителем, даже играя в дурацкую игру, чтобы убить время со старой наложницей, пока твой хозяин развлекается с молодой. Ты должен спокойно признать это (открыто или нет, мне все равно), или я буду очень огорчена. А теперь скажи, права я или нет?
     ДеВар откинулся назад и развел руки, признавая свое поражение:
     — Моя госпожа, ты права. Перрунд рассмеялась.
     — Не сдавайся так легко. Возражай.
     — Не могу. Ты права. Я только радуюсь тому, что, на твой взгляд, мое навязчивое беспокойство достойно одобрения. Моя работа — это моя жизнь, я не бываю свободен от своих обязанностей. И не буду до того дня, пока не получу отставки, или не допущу промашки, или — молю Провидение перенести это в самое отдаленное будущее — пока протектор не умрет своей смертью. Перрунд опустила глаза на доску.
     — В глубокой старости, именно так, — согласилась она и снова подняла взгляд. — И ты чувствуешь, что не заметил чего-то, грозящего сделать смерть протектора не такой естественной?
     ДеВар выглядел смущенным. Он снова взял в руку фигуру протектора и сказал тихо, словно обращаясь к ней:
     — Его жизни угрожает такая опасность, какой никто здесь и не представляет. Да, он сейчас в гораздо большей опасности, чем думает. — ДеВар посмотрел на госпожу Перрунд, на его лице появилась робкая, неуверенная улыбка. — Или ты скажешь, что и тут все дело в моем навязчивом беспокойстве?
     — Не знаю. — Перрунд чуть подалась вперед и тоже понизила голос. — Почему ты считаешь, что люди желают ему смерти?
     — Конечно же, люди желают ему смерти, — сказал ДеВар. — Ему хватило мужества, чтобы совершить цареубийство, и дерзости, чтобы создать новую систему правления. Короли и герцоги, которые сначала выступили против протектора, поняли, что он гораздо более опытный политик и полководец, чем они полагали. Его великое искусство и доля везения — вот слагаемые победы. А поддержка со стороны тех, кому он даровал гражданство Тассасена, сделали невозможным прямое противостояние ему в пределах бывшего королевства и всей бывшей империи.
     — Где-то здесь должно прозвучать «но» или «однако». Я это чувствую.
     — Верно. Но есть такие, кто приветствовал приход УрЛейна к власти, кто всеми способами выражал свой энтузиазм, кто из кожи вон лез, публично оказывая ему поддержку, в глубине души зная при этом, что пребывание УрЛейна у власти ставит их собственную жизнь — или по меньшей мере благополучие — под угрозу. Мои опасения связаны с ними: вероятно, они строят планы относительно нашего протектора. Первые несколько попыток покушения были пресечены, но не без труда. И только твоя отвага смогла предотвратить самую решительную из них.
     Перрунд отвернулась, ее здоровая рука прикоснулась к искалеченной.
     — Да, — сказала она. — Я говорила твоему предшественнику, что я выполняю его обязанности, так что ему надо бы однажды попытаться выполнить мои. Но он только смеялся в ответ.
     ДеВар улыбнулся.
     — Начальник стражи ЗеСпиоле сам до сих пор рассказывает эту историю.
     — Гм-м. Что ж, поскольку начальник дворцовой стражи ЗеСпиоле столь успешно охраняет дворец, не подпуская к нему предполагаемых убийц, то никто из них не сумеет подобраться к протектору так близко, чтобы возникла необходимость в твоих услугах.
     — Возможно. Но они так или иначе вернутся, — спокойно ответил ДеВар. — Я теперь чуть ли не желаю их возвращения. Отсутствие обычных убийц тем более убеждает меня, что есть какой-то особенный убийца, который только и ждет подходящего момента, чтобы нанести удар.
     Ему показалось, что вид у Перрунд встревоженный, даже печальный.
     — Послушай, ДеВар, — сказала она, — не слишком ли мрачно ты смотришь на вещи? Может быть, покушений на жизнь протектора нет, потому что сейчас никто не желает ему смерти. Зачем исходить из самых безнадежных предположений? Неужели ты никогда не можешь если не расслабиться, то хотя бы остаться довольным ходом событий?
     ДеВар глубоко вздохнул и поставил на место фигурку протектора.
     — Не бывает такого времени, когда люди моей профессии могли бы расслабиться.
     — Говорят, в старину было лучше. Ты так не думаешь, ДеВар?
     — Нет, госпожа, не думаю. — Он заглянул ей в глаза. — Я думаю, что про старину рассказывают много вранья.
     — Но ведь то были легендарные времена, времена героев! — воскликнула Перрунд, однако по выражению ее лица можно было понять, что говорит она не очень серьезно. — Всё было лучше — все так говорят.
     — Некоторые из нас предпочитают легендам историю, госпожа, — веско возразил ДеВар. — А потом бывает, что и все ошибаются.
     — Неужели?
     — Конечно. Когда-то все считали, что мир плоский.
     — Многие до сих пор так считают, — подняла брови Перрунд. — Кому из землепашцев хочется думать, что он может скатиться со своего поля? Да и многим из нас, кто знает истину, тоже трудно ее принять.
     — Но дело обстоит именно так. — ДеВар улыбнулся. — Это можно доказать.
     Перрунд тоже улыбнулась.
     — Втыкая в землю палки?
     — А также с помощью теней и математики. Перрунд чуть склонила голову. Таким способом она соглашалась и возражала одновременно.
     — Ты живешь в мире, не знающем сомнений, ДеВар, чтобы не сказать скучном.
     — В этом мире живут и все остальные, если только им об этом известно. Дело в том, что лишь немногие из нас живут с открытыми глазами.
     Перрунд глубоко вздохнула.
     — Что ж, я думаю, те из нас, кто бредет, спотыкаясь, с завязанными глазами, должны быть благодарны людям вроде тебя.
     — Я думаю, госпожа, что уж кто-кто, а ты не нуждаешься в поводыре.
     — Я всего лишь искалеченная, плохо образованная наложница, ДеВар. Бедная сирота — не попадись она на глаза протектору, ее ждала бы ужасная судьба. — Она повела плечом, отчего шевельнулась и ее иссохшая рука. — К сожалению, потом я попала и под удар, но я рада тому и другому. — Она помолчала, и ДеВар набрал в легкие воздуха, собираясь вставить слово, но тут Пер-рунд кивнула на доску со словами: — Так ты собираешься ходить или нет?
     ДеВар вздохнул и махнул рукой в сторону доски.
     — Какой смысл, если я никудышный игрок?
     — Ты должен играть, причем играть на выигрыш, даже если знаешь, что тебя ждет поражение. Иначе зачем вообще садиться за доску?
     — Ты изменила характер игры, когда сообщила мне о моей слабости.
     — Послушай, ДеВар, игра осталась такой, какой и была. — Перрунд внезапно подалась вперед, глаза ее загорелись, когда она не без удовольствия добавила: — Я просто открыла тебе глаза на нее.
     ДеВар рассмеялся.
     — И в самом деле, ты сделала это, госпожа. — Он наклонился над доской и собрался было сделать ход протектором, но потом откинулся назад и с жестом отчаяния сказал: — Нет, госпожа. Я сдаюсь. Ты выиграла.
     В группе наложниц, сидевших у двери, которая вела в остальную часть гарема, вдруг возникло движение. Евнух Стайк поднялся со своего высокого сиденья и поклонился невысокому человеку, быстрым шагом вошедшему в помещение.
     — ДеВар! — позвал протектор УрЛейн, натягивая на плечи куртку. — И Перрунд здесь! Моя дорогая! Моя любимая!
     Перрунд резко встала, и ДеВар увидел, как с появлением УрЛейна снова ожило ее лицо: глаза расширились, выражение смягчилось, на губах расцвела ослепительная улыбка. ДеВар остановился, и с его лица тоже исчезли все признаки недовольства и раздражения, уступив место облегченной улыбке и профессионально-серьезному виду.
     
     3. ДОКТОР
     
     Хозяин, вы хотели узнать какую-нибудь из историй, произошедших с доктором за пределами дворца Эфернце. То, что я собираюсь рассказать, произошло на следующий день, после вызова в потайную камеру, где мы познакомились с главным палачом Нолиети.
     Над городом бушевала гроза, превратив небо в темную кипящую массу. Вспышки молний пронзали этот мрак ослепляющим светом, словно вобрав в себя всю голубизну дневного неба, пытались расколоть черноту туч и хотя бы на мгновение, но снова просиять на земле. Воды в западной оконечности Кратерного озера бились в древние волноломы, плескались у пустых внешних пристаней. Даже стоящие на якоре в закрытой гавани корабли раскачивались на волнах, их корпуса наваливались на тростниковые кранцы, отчего те протестующе трещали и скрипели, а высокие мачты раскачивались на фоне черного неба, как лес повздоривших метрономов.
     Мы вышли из Волдырных ворот и через Рыночную площадь направились к Муравейнику. Ветер завывал на улицах. Пустую палатку на площади повалило, крыша ее хлопала о камни мостовой под порывами ветра, словно поверженный борец, который, ударяя ладонью по земле, признает свое поражение.
     Дождь, жалящий и холодный, бурными потоками проливался с небес. Доктор дала мне свой тяжелый саквояж, а сама плотнее запахнулась в плащ. Я по-прежнему считаю, что ее плащ (как жакет и пальто) должен быть лилового цвета, принятого у врачей. Но когда она появилась в городе двумя годами ранее, местные врачи дали понять, что неодобрительно отнесутся к ее претензиям на сей отличительный знак; впрочем, доктор, казалось, отнеслась к этому безразлично, а потому, как правило, носила черную или темную одежду (хотя иногда при определенном освещении некоторые ее одежды, сшитые дворцовыми портными, вдруг отливали лиловым).
     Несчастная, вызвавшая нас из дома в такую непогоду, шла впереди, прихрамывая, оглядываясь время от времени, словно желала проверить — идем ли мы еще следом. Ах, как мне не хотелось никуда идти! Самый подходящий вечер, чтобы удобно устроиться у огонька со стаканчиком подогретого вина и книжкой о героических временах. Да что уж там говорить! Меня бы вполне устроили жесткая скамья, теплый травяной отвар и один из медицинских текстов, рекомендованных мне доктором.
     — Дрянь погода, да, Элф?
     — Да, хозяйка.
     Говорят, что погода стала заметно хуже после падения империи, а это означало, что либо Провидение наказывает тех, кто способствовал ее свержению, либо ее призрак мстит живым из могилы.
     Вытащила нас из дома по такому идиотскому делу хромая девчонка с Холмов. Дворцовая стража не допустила ее даже на внешний бастион. По чистой случайности один из идиотов-слуг, доставивший стражникам какие-то инструкции, услышал нелепые просьбы этой дурочки, проникся к ней жалостью, пришел к доктору в лабораторию, где она с моей помощью перетирала в ступке таинственные пахучие ингредиенты, и сообщил, что необходимы ее услуги. И кому? Какой-то уродине из трущоб! Я даже не поверил, когда доктор согласилась. Что, до нее не доносились раскаты грома над световыми фонарями крыш? Неужели ей не видно, что мне пришлось зажечь в доме все огни? И разве она глуха и не слышит, как бьются в стену водные потоки?
     Мы шли к какой-то нищенке, состоящей в дальнем родстве со слугами из торгового дома Мифели — доктор работала у этих самых Мифели сразу по своем приезде в Гаспид. Личный врач короля собирался в грозу с визитом не к лицу благородного достоинства, или ждущему этой милости, или просто уважаемому, а в семейство беспородных нищих, обреченных на низменное существование: племя завшивевшее и настолько бесполезное, что не годится даже на роль слуг, а лишь прихлебательствует при слугах, — стригущий лишай на теле города и земли!
     Полная безденежность и безнадежность, и даже у доктора, наверно, хватило бы здравого смысла отказаться от визита, если бы до нее странным образом еще раньше не дошли слухи об этой больной девчонке.
     — У нее голос, какого свет не слыхивал, — сказала доктор, накидывая на себя плащ, словно иных объяснений и не требовалось.
     — Прошу вас, скорее, госпожа, — вопила дурочка, пришедшая за нами. У нее был сильный иностранный акцент и противный голос из-за темных криво посаженных зубов.
     — Не смей говорить доктору, что она должна делать, ты, бесполезный кусок дерьма! — сказал я ей, пытаясь разрядить обстановку.
     Хромая идиотка тащилась впереди нас по сверкающим от влаги камням площади.
     — Элф! Прошу тебя, следи за своим языком! — сказала доктор, выхватывая у меня свой саквояж.
     — Но я же прав, хозяйка! — возразил я.
     По крайней мере доктор, прежде чем устроить мне эту головомойку, дождалась, пока хромоножка не отойдет подальше, чтобы не было слышно.
     Доктор сощурила глаза, защищаясь от хлеставших по лицу дождевых струй, и, стараясь перекричать вой ветра, сказала:
     — Как ты думаешь, мы сможем найти экипаж?
     Я рассмеялся, но быстро скрыл обидный смешок при помощи кашля. И когда мы подошли к нижнему концу площади, где хромоножка свернула на узкую улочку, я принялся демонстративно крутить головой. Я увидел несколько мусорщиков у восточной стороны площади — они бродили туда-сюда в своих лохмотьях, собирая полусгнившие листья и всякие отбросы, которые прибило туда из центральной части площади, где помещался овощной рынок. Больше нигде не было ни души. И уж конечно, ни экипажей, ни рикш, ни носильщиков. У них-то есть голова на плечах, чтобы не выходить из дома в такую погоду.
     — Не думаю, госпожа, — ответил я.
     — Вот беда. — Доктор вроде бы засомневалась. Последовало несколько счастливых мгновений: мне казалось, что в ней проснулся здравый смысл и мы сейчас оба вернемся в теплое и уютное жилище. — Ничего не поделаешь, — сказала она, потуже затягивая ворот плаща у себя на шее, пониже натягивая шляпу на связанные пучком волосы и наклоняя голову, чтобы продолжить движение. — Нет так нет. Идем, Элф. Холод пробрался ко мне за шиворот.
     — Иду, хозяйка.
     
     До этого все шло совсем неплохо. Доктор приняла ванну, просидела больше, чем обычно, за своим дневником, потом мы зашли на рынок пряностей и ближайший базар. Гроза в это время еще только собиралась где-то далеко на западном горизонте. Доктор встретилась в доме банкира с купцами и другими врачами, чтобы поговорить об открытии школы для докторов (меня отправили на кухню со слугами, а потому я не слышал ничего важного и сколько-нибудь разумного), потом мы быстренько вернулись во дворец. В это время на небе уже собрались тучи, а со стороны пристани налетели первые порывы дождя. Я радостно — однако напрасно — поздравил себя с тем, что успел вернуться в уют и тепло дворца до начала грозы.
     Записка на двери докторских апартаментов извещала нас, что король желает ее видеть, и потому мы, едва положив сумки с пряностями, ягодами, корнями и землей, поспешили в королевские покои. В Длинном коридоре нас успел встретить слуга, сообщивший, что король ранен во время тренировочной дуэли, и мы, перепуганные до смерти, со всех ног пустились к игровым залам.
     
     — Ваше величество, пиявки! У нас есть лучшие. Редкие императорские пиявки из Бротехена!
     — Чепуха! Здесь требуется прижигание зажигательным стеклом, а потом — рвотное.
     — Достаточно простого кровопускания. Ваше величество, если позволите...
     — Нет! Убирайтесь прочь. Вы все невежественные лиловые мошенники! Прочь отсюда, идите в банкиры, признайтесь, что самое важное для вас — это деньги! Где Восилл? Восилл! — кричал король, вступая на широкую лестницу. Левой рукой он держался за правое предплечье. Мы как раз появились на верхних ступеньках этой лестницы.
     Король получил ранение в дуэльной зале, и все мало-мальски известные врачи города сбежались в этот день во дворец и собрались вокруг короля и двоих людей рядом с ним, словно толпа охотников в лиловых плащах, загнавших зверя в берлогу. За ними по пятам шли их хозяева с учебными мечами и защитными масками в руках, а в дальнем конца зала одиноко стоял крупный серолицый человек — видимо, тот, кто нанес рану королю.
     По одну руку от короля находился начальник стражи Адлейн, а по другую — герцог Вален. Адлейн, записываю это только для грядущих поколений, — человек благородный и великодушный, красотой и осанкой он уступает только нашему доброму королю, правда, король бледнолиц, а начальник стражи смугловат. Эта верная, преданная тень нашего блистательного правителя никогда не отходит от него. Ни один монарх не пожелал бы себе более славной тени!
     Герцог Вален — невысокий, сутулый человек с морщинистой кожей и глубоко посаженными, слегка раскосыми глазами.
     — Ваше величество, позвольте моему врачу заняться вашей раной, — сказал Вален высоким скрипучим голосом; Адлейн тем временем отпихивал парочку слишком уж назойливых докторов. — Посмотрите! — воскликнул Вален. — Она капает! Королевская кровь! Вы только подумайте! Врач! Врач! Ваше величество, этот врач правда лучший из всех. Позвольте мне...
     — Нет, — взревел король. — Мне нужна Восилл! Где она?
     — Видимо, у этой дамочки есть дела поважнее, — рассудительно сказал Адлейн. — К счастью, это всего лишь царапина, верно, ваше величество? — Тут он поднял глаза и увидел наверху меня с доктором. На лице его появилась улыбка.
     — Во!.. — заревел король, по-бычьи наклонив голову и устремляясь вверх по лестнице, на несколько мгновений оставив Валена и Адлейна позади.
     — Я здесь, государь, — сказала доктор, делая шаг ему навстречу.
     — Восилл! Где во имя небес вы пропадаете?
     — Я...
     — Оставим это! Скорее в мою спальню. Ты! — Король обратился ко мне! — Посмотрим, удастся ли тебе сдержать стаю этих кровососов. Вот, держи мой меч. — Король протянул мне свой собственный меч! — Разрешаю применять его против любого, кто хоть отдаленно похож на врача. Доктор?
     — После вас, государь.
     — Конечно, после меня, Восилл. Я ведь король, черт побери!
     
     Меня всегда поражало, как наш великий король похож на собственные портреты и на профильные изображения, украшающие монеты. Мне повезло — у меня была возможность видеть эти великолепные черты воочию в частных покоях короля в тот полдень, когда сиял Ксамис, доктор обрабатывала рану, а король стоял в длиннополом халате с закатанным рукавом. Пока доктор работала с его рукой, я разглядывал его силуэт на фоне светящейся громады древнего окна — голова поднята, челюсти сжаты.
     Ах, какое благородное видение! Какая королевская осанка! Грива светлых кудрей, лоб, свидетельствующий об уме и мудрости, ясные, чистые глаза цвета летнего неба, четко очерченный великолепный нос, широкие изящные губы и горделивый отважный подбородок; тело одновременно сильное и гибкое, на зависть любому атлету в лучшие годы (а ведь король уже шагнул в великолепие своих зрелых лет, когда большинство мужчин начинают полнеть). Многие говорят, что король Квиенс по внешности и физической силе уступает только своему покойному батюшке Драсину (счастлив сообщить, что его справедливо называют Драенном Великим).
     — Ах, ваше величество! О Провидение! О небеса! Помогите! Ах, какое несчастье. Ах!
     — Оставь нас, Вистер, — сказал король, вздохнув.
     — Ваше величество! Слушаюсь, ваше величество. Немедленно, ваше величество. — Жирный камердинер, продолжая размахивать и дергать руками, со стонами и причитаниями вышел из королевских покоев.
     — Я думала, государь, вы надеваете доспехи, чтобы такого не случилось, — сказала доктор.
     Она стерла остатки крови тампоном и вручила его мне — выкинуть. Я же протянул ей склянку со спиртом. Доктор пропитала спиртом еще один тампон и приложила его к ране на бицепсе короля. Рана была в два пальца длиной и около ногтя глубиной.
     — Ой!
     — Простите, государь.
     — Уй! Ай! Вы уверены, что это ваше знахарство мне не повредит, Восилл?
     — Спирт убивает все яды, которые могут заразить кровь, государь, — сухо сказала доктор.
     — Вы говорите, что то же самое делает и заплесневелый хлеб, — фыркнул король.
     — Да, у него есть такое свойство.
     — И сахар.
     — И сахар тоже, в чрезвычайных обстоятельствах.
     — Сахар, — покачал головой король.
     — Разве у вас нет, государь?
     — Чего?
     — Разве у вас нет доспехов?
     — Конечно, у нас есть доспехи, глупая вы голова... Ой! Конечно, у нас есть доспехи, но кто же их надевает в дуэльной зале?! Именем Провидения, если ты надеваешь доспехи, то что же это за дуэль!
     — Но я полагала, что это тренировка, государь. Подготовка к настоящему бою.
     — Конечно тренировка, Восилл. Если б не так, то парень, поранивший меня, не остановился бы и, уж конечно, не был бы близок к обмороку — он бы добил меня, дерись мы по-настоящему. Но бой был тренировочный. — Король покачал своей великолепной головой и топнул ногой. — Черт меня побери, Восилл, вы задаете просто дурацкие вопросы.
     — Прошу прощения, государь.
     — Да ладно, это не больше чем царапина. — Король оглянулся и сделал знак слуге, стоявшему у главных дверей. Тот быстро подошел к столу и налил его величеству вина.
     — След от укуса насекомого куда как меньше, — сказала доктор. — А ведь люди от него, случается, умирают, государь.
     — Умирают? — спросил король, принимая из рук слуги кубок.
     — Так меня учили. От яда, который насекомое впрыскивает в кровь.
     — Да? — В голосе короля звучало сомнение. Он посмотрел на рану. — И все равно — обычная царапина. На Адлейна она почти не произвела впечатления. — Он выпил вина.
     — Ну, чтобы произвести впечатление на начальника стражи Адлейна, нужно кое-что посерьезнее, — сказала доктор, слегка язвительно, как мне показалось.
     Король улыбнулся едва заметной улыбкой.
     — Вам не нравится Адлейн, верно? Доктор наморщила лоб.
     — Я не смотрю на него как на друга, государь, но равным образом не смотрю на него и как на врага. Мы оба по-своему хотим служить вам при помощи тех умений, которыми каждый из нас обладает.
     Глаза короля сузились — он размышлял над ее словами.
     — Вы говорите как политик, Восилл, — тихо сказал он. — А выражаетесь как придворный.
     — Я считаю ваши слова комплиментом, государь. Некоторое время король молча смотрел, как она промывает его рану.
     — И все же вам, видимо, стоит остерегаться его. Нет? Доктор подняла глаза — по-моему, с удивлением.
     — Если так говорит ваше величество.
     — И герцога Валена, — сказал король, хмыкнув. — Слышали бы вы, что он говорит о женщинах-врачах и вообще о женщинах, которые не хотят быть шлюхами, матерями или женами, у вас бы уши горели.
     — И в самом деле, государь, — сказала доктор сквозь зубы. Она посмотрела на меня, собираясь попросить то, что ей требовалось, но я уже держал в руках нужную склянку. Вознаграждением мне стали улыбка и кивок. Я взял пропитанный спиртом тампон и бросил его в мусорную корзину.
     — Это что такое? — Лоб короля подозрительно наморщился.
     — Это притирание, государь.
     — Я вижу, что это притирание, Восилл. Что оно дела... Ой.
     — Вы уже почувствовали, государь, — оно смягчает боль. А кроме того, борется с вредными частицами, которыми заражен воздух, а еще ускоряет процесс заживления.
     — Вроде того средства, что вы прикладывали к моей ноге, когда у меня был нарыв?
     — Да, государь. У вашего величества великолепная память. Кажется, тогда я впервые удостоилась чести лечить ваше величество.
     Король краем взгляда поймал свое изображение в одном из огромных зеркал, украшавших его частные покои, и расправил плечи. Он посмотрел на слугу у дверей — тот подошел и взял из рук короля кубок. После этого король вздернул подбородок и провел рукой по волосам, а потом тряхнул головой, отчего кудри, мокрые от пота и слипшиеся под защитной маской, снова упали ему на плечи свободной волной.
     — Вот так, — сказал он, разглядывая свое благородное отражение в зеркале. — Припоминаю, что я был в плохом состоянии. Все эти костоправы думали тогда, что я вот-вот умру.
     — Я была тогда очень рада, что ваше величество послали за мной, — тихо сказала доктор, перевязывая рану.
     — Кстати, мой отец умер от нарыва, — сообщил король.
     — Я слышала об этом, государь. — Она улыбнулась ему. — Но вас тот нарыв не убил.
     Король усмехнулся и поглядел перед собой.
     — И в самом деле. Не убил. — Он скорчил гримасу. — Но отец не страдал от заворота кишок, болей в спине или других моих болячек.
     — Нигде не сказано, что он жаловался на такие вещи, государь, — ответила доктор, виток за витком накладывая повязку на могучую королевскую руку.
     Он посмотрел на нее пронзительным взглядом.
     — Уж не хотите ли вы сказать, что я нытик, доктор? Восилл подняла на него удивленный взгляд.
     — Конечно же нет, государь. Вы так мужественно сносите ваши многочисленные недуги. — Она продолжала накладывать повязку. (Бинты специально для доктора делает королевский портной, и доктор требует, чтобы они изготовлялись в чистоте. Но все равно, прежде чем пустить их в дело, она кипятит их в кипяченой воде, добавляя туда отбеливающего порошка, который тоже специально для нее готовят в дворцовой аптеке.) — Напротив, вашему величеству нужно воздать хвалу за то, что он с такой готовностью говорит о своих недугах, — сказала ему доктор. — Некоторые люди принимают стоическую позу, из гордыни или просто из предельной скрытности, и страдают молча, пока смерть не постучится в дверь, пока не зайдет в дом, тогда как одно лишь слово, простая жалоба в самом начале болезни позволила бы доктору поставить диагноз, излечить их и вернуть к жизни. Боль и даже обыкновенное недомогание — это предупреждение, посланное пограничным стражем, государь. Вы можете, конечно, решить, что не стоит обращать внимания на такую малость, но тогда не удивляйтесь, если вскоре к вам явятся толпы захватчиков.
     Король хмыкнул и посмотрел на доктора снисходительно и добродушно.
     — Я должным образом оценил ваше предостережение, сделанное на военном языке, доктор.
     — Благодарю вас, государь. — Доктор поправила повязку на руке короля. — У меня на дверях висела записка, извещавшая, что вы хотите меня видеть, государь. Я полагаю, что она прибыла еще до вашего злополучного ранения.
     — Ах, да, — сказал король. — Он положил руку себе сзади на шею. — Моя шея. Опять не гнется. Посмотрите позже.
     — Конечно, государь.
     Король вздохнул, и я не мог не заметить, что в нем что-то изменилось — он чуть ссутулился, облик его даже стал менее королевским.
     — Мой отец был сложен как настоящий хавл. Говорят, что он как-то взялся за хомут и вытащил из болота одно из этих бедных животных.
     — Я слышала, что это был теленок хавла, государь.
     — Ну и что? Теленок хавла весит больше человека, — резко сказал король. — И потом, вы что, присутствовали при этом, доктор?
     — Нет, государь.
     — Не присутствовали. — Король с выражением печали на лице уставился куда-то вдаль. — Но вы правы, я думаю, это был теленок. — Он снова вздохнул. — Летописи рассказывают, что в старину короли поднимали хавлов — заметьте, взрослых хавлов — над головой и швыряли их во врага. Зифигр из Анилоса разорвал дикого эртетера на две части голыми руками, Сколф Сильный одной рукой оторвал голову чудовищу Груссенсу, Мимарстис Сомполианский...
     — Может быть, это просто легенды, государь? Король замолчал, несколько мгновений смотрел прямо перед собой (признаюсь, что душа моя ушла в пятки), потом повернулся к доктору, насколько то позволяли ее манипуляции — она продолжала накладывать повязку.
     — Доктор Восилл, — тихо сказал он.
     — Государь?
     — Не смейте прерывать короля.
     — Разве я прервала вас, государь?
     — Прервали. Кто вас воспитывал?
     — Но ваш...
     — Вас что, на этом вашем архипелаге, где царствует хаос, ничему не учат? Неужели у вас не прививают никаких манер вашим женщинам и детям? Неужели вы там настолько выродились, что не имеете представления, как нужно себя вести по отношению к вышестоящим?
     Доктор нерешительно смотрела на короля.
     — Можете отвечать, — сказал он ей.
     — Островная республика Дрезен во всем мире известна своими дурными манерами, — сказала доктор, всем своим видом демонстрируя смирение. — Мне стыдно, но должна сказать вам, что я еще считалась одной из самых воспитанных. Приношу свои извинения.
     — Мой отец приказал бы высечь вас, Восилл. И если бы решил пожалеть вас, то лишь как иностранку, незнакомую с нашими обычаями.
     — Я благодарна вам, что вы своим милосердием и пониманием превосходите вашего благородного батюшку, государь. Я постараюсь больше никогда не прерывать вас.
     — Хорошо. — Король снова принял величественную позу. Доктор заканчивала бинтовать его руку. — В старые времена и манеры были лучше.
     — Не сомневаюсь, государь.
     — Старые боги жили среди наших предков. То были героические времена. Тогда еще можно было совершать подвиги. Мы еще не утратили нашей силы. Мужчины были величественнее, отважнее и сильнее. А женщины — красивее и грациознее.
     — Не сомневаюсь, что все было так, как вы говорите, государь.
     — Тогда все было лучше.
     — Именно так, государь, — сказала доктор, разрывая надвое конец бинта.
     — Все стало... хуже, — сказал король и еще раз вздохнул.
     — Ну вот, — сказала доктор, завязав бинт узлом. — Так вам лучше, государь?
     Король подвигал запястьем и предплечьем, разглядывая забинтованную руку, потом опустил рукав халата на повязку.
     — И когда я теперь смогу снова фехтовать?
     — Вы сможете фехтовать завтра, только осторожно. Боль подскажет вам, когда остановиться.
     — Хорошо, — сказал король и похлопал доктора по плечу, отчего ей пришлось сделать шаг в сторону. Однако на лице у нее появилось выражение приятного удивления. Мне показалось, что на щеках вспыхнул румянец. — Хорошая работа, Восилл. — Он смерил ее взглядом. — Жаль, что вы не мужчина. Вы бы тоже могли научиться фехтовать, а?
     — Вы правы, государь. — Доктор кивнула мне, и мы начали собирать ее врачебные инструменты.
     
     Семейство больной девчонки обитало в двух грязных, вонючих комнатах под самой крышей тесного и обветшалого дома на Холмах. Когда мы добрались, улица превратилась в стремительный коричневатый поток.
     Консьержка не заслуживала этого прозвания. То была жирная пьяная фурия, отвратительно пахнущая сборщица мзды, потребовавшая монетку под тем предлогом, что мы, придя с улицы, принесли много слякоти, а значит, добавили ей работы. Судя по состоянию коридора (или той его части, которая была видна в сумеречном свете единственного светильника), отцы города вполне могли взимать с нее плату за то, что грязь из коридора выносится на улицу, но доктор только пробормотала что-то под нос и полезла за кошельком. Тогда мегера потребовала монетку еще и за то, что она пропустит с нами наверх хромоножку. Я знал, что лучше помалкивать, а потому довольствовался тем, что просверлил жирную каргу гневным взглядом.
     Узкая, скрипучая, шаткая лестница вела нас через букет зловоний. Я поочередно ощущал вонь сточной канавы, навоза, немытых человеческих тел, гнилой пищи, отвратительных кухонных запахов. Этой мешанине сопутствовали шумы — оглушительные завывания ветра снаружи, детский плач, казалось доносившийся из всех комнат, крики, проклятия; а из-за одной полуразбитой двери доносились глухие удары, служившие, видимо, доводами в споре. К этому примешивался жуткий вой скотины, привязанной во дворе.
     Одетые в тряпье дети носились перед нами по лестнице, крича и визжа, как животные. Люди, сгрудившись на переполненных и плохо освещенных лестничных площадках каждого этажа, разглядывали нас, отпускали замечания по поводу докторского плаща и содержания ее большого черного саквояжа. Пока мы шли, я прижимал ко рту платок, жалея, что не надушил его перед уходом.
     Наконец мы добрались до последнего пролета, где ступени казались еще более шаткими: я готов поклясться, что верхняя часть этой мусорной кучи просто-таки раскачивалась на ветру. И уж конечно, меня мутило, и голова кружилась.
     В двух тесных, набитых людьми комнатах, куда мы поднялись, летом, наверное, стояла страшная жара, а зимой — не менее страшный холод. В первой комнате гулял ветер, с воем проникая сквозь два маленьких окошка. Там, видимо, никогда не было замазки — одна рама со ставнями. От ставней давно уже ничего не осталось, скорее всего, их сожгли в холодную зиму, а хлипкие створки рамы не сдерживали ни ветра, ни дождя.
     В комнате теснилось десять или больше человек — от младенцев, которых держали на руках, до древних стариков: все они лежали на полу или на нарах. Пустыми глазами они смотрели, как мы вместе с хромоножкой, приведшей нас на эту помойку, быстро прошли в следующую комнату, отделенную дырявой занавеской. За спиной у нас переговаривались люди, сипло и шепеляво, — эти звуки могли быть как местным диалектом, так и иностранным языком.
     В этом помещении было темнее, и, хотя ставни отсутствовали и здесь, к раме тут были приколочены плащи и куртки, раздуваясь от ветра. Дождевые капли просачивались сквозь ткань и струйками стекали по подоконнику на пол, где собирались лужи.
     Пол был неровный и какой-то покатый. Мы находились на этаже, пристроенном к уже существовавшему дешевому жилью домовладельцами и обитателями, которые экономию ставят выше безопасности. Из-за стен доносились глухие постанывания, а откуда-то сверху — резкий скрип и треск. С провисшего потолка в нескольких местах на грязный, покрытый соломой пол капала вода.
     Плотная растрепанная женщина в отвратительно грязном платье встретила доктора громкими причитаниями, воплями и хриплыми иностранными словами. Она провела ее мимо массы темных, дурно пахнущих тел к низкой кровати в дальнем конце комнаты под наклоненной стеной, где сквозь обваливающуюся штукатурку зияли планки. Что-то побежало по стене и исчезло в длинной трещине под потолком.
     — Давно это с ней? — Доктор склонилась у лампы перед кроватью, открывая саквояж.
     Я подошел поближе и увидел лежащую там худую девочку в лохмотьях: лицо серое, темные волосы прилипли ко лбу, под трепещущими, подрагивающими веками пучатся глаза. Все ее тело сотрясалось на кровати, голова дергалась, а мышцы шеи время от времени спазматически напрягались.
     — Ох не знаю, — застонала встретившая доктора женщина в грязном платье, от которой, помимо вони немытого тела, исходил приторный запах болезни. Женщина тяжело опустилась на драную соломенную подушку у кровати, отчего та расползлась еще больше. Отодвинув локтями собравшихся вокруг людей, она обхватила голову руками. Доктор тем временем пощупала лоб ребенка и приоткрыла одно веко. — Может, целый день, доктор, не знаю.
     — Три дня, — сказала худенькая девочка. Она стояла рядом с изголовьем кровати, обхватив руками тоненькую талию хромоножки.
     Доктор посмотрела на нее.
     — Ты кто?..
     — Ановир, — ответила девочка. Она кивнула на больную, которая выглядела чуть старше. — Зи — моя сестренка.
     — Нет-нет, не три дня. Ах, моя бедная маленькая девочка, — сказала женщина на соломенной подушке — она раскачивалась назад-вперед и мотала головой, не поднимая глаз. — Нет-нет-нет.
     — Мы хотели послать за вами раньше, — сказала Ановир, переводя взгляд с растрепанной женщины на испуганное лицо хромоножки, которую она обнимала, а та обнимала ее, — но...
     — Ах, нет-нет-нет, — стенала толстуха из-под прижатых к лицу ладоней.
     Некоторые дети перешептывались на том языке, который мы слышали в первой комнате. Женщина провела своими толстыми пальцами по всклокоченным волосам.
     — Ановир, — мягким голосом сказала доктор девочке, обнимавшей хромоножку. — Можешь ты взять кого-нибудь из своих братьев и сестер, быстренько добежать до гавани и найти торговца льдом? Принеси мне льда. Не обязательно в красивых ровных плитках. Ломаный меня устроит даже больше. Вот. — Доктор вытащила из кошелька несколько монеток. — Кто хочет пойти? — спросила она, оглядывая множество печальных, по большей части юных лиц.
     Быстро отобрали нескольких человек, и доктор вручила каждому по монетке. Мне показалось, что это многовато за лед в такое время года, но доктор в таких делах совершенно неопытна.
     — Сдачу можете оставить себе, — сказала она детям, в глазах которых вдруг загорелось нетерпение, — но каждый должен притащить столько льда, сколько сможет поднять. Не говоря обо всем прочем, — сказала она, улыбаясь, — вы от этого станете тяжелее, и ветер вас не унесет. Ну, бегите скорей!
     Комната тут же опустела, в ней остались только больная девочка на кровати, толстая женщина на подушке (насколько я понял — мать больной), доктор и я. Сквозь драную дверь-занавеску к нам заглядывали обитатели первой комнаты, но доктор велела им не соваться.
     Потом она повернулась к растрепанной женщине.
     — Вы должны сказать мне правду, госпожа Элунд, — сказала доктор. Она дала мне знак открыть саквояж, сама тем временем подтащила больную девочку повыше к изголовью, а меня попросила свернуть соломенную подстилку и подсунуть девочке под голову. Я встал на колени, чтобы сделать это, и ощутил жар, исходящий от больной. — Это и в самом деле продолжается уже три дня?
     — Три, два, четыре — кто может сказать! — завопила растрепанная. — Я знаю только, что моя драгоценная дочурка умирает! Она умирает! Ах, доктор, помогите ей. Помогите всем нам, потому что никто другой этого не сделает. — Толстуха внезапно соскочила с подушки, рухнула на колени и зарылась головой в складки плаща доктора, которая расстегивала пуговицы, чтобы снять его.
     — Я сделаю то, что смогу, госпожа Элунд, — сказала доктор и взглянула на меня — плащ с ее плеч упал на пол, а девочка на кровати стала что-то бормотать в бреду и кашлять. — Элф, нам понадобится и эта подушка.
     Госпожа Элунд поднялась и оглянулась.
     — Это моя! — воскликнула она, когда я взял подушку и подсунул ее под голову больной девочки, пока доктор придерживала ее. — А где же я буду сидеть? Я и без того уже отдала ей свою кровать.
     — Найдите себе что-нибудь другое, — сказала ей доктор. Она задрала тонкое платьице девочки. Я отвернулся, пока она осматривала промежность, похоже воспаленную.
     Доктор наклонилась, развела ноги больной и достала какие-то инструменты из своей сумки. Спустя какое-то время она сдвинула ноги обратно и опустила платье. Потом занялась глазами, ртом и носом ребенка и некоторое время, прикрыв веки, держала ее запястье в своих пальцах. В комнате стояла тишина, если не считать завываний ветра да временами еще сопения госпожи Элунд, которая сидела на полу, завернувшись в докторский плащ. У меня возникло четкое впечатление, что доктор едва сдерживается, чтобы не закричать.
     — Деньги, что я дала на школу пения, — жестко сказала доктор. — Как вы думаете, если бы я сейчас отправилась туда, мне бы сказали, что эти деньги потрачены на уроки для Зи?
     — Ах, доктор, мы бедная семья! — сказала растрепанная женщина, снова закрывая лицо ладонями. — За всеми не уследишь! Я не знаю, что она делает с деньгами, которые я ей даю! Эта девчонка делает то, что ей взбредет в голову. Ах, доктор, спасите ее! Умоляю вас, спасите ее!
     Доктор чуть переместилась на коленях и сунула руку под кровать. Она вытащила пару пузатых глиняных сосудов — один с пробкой, другой без. Она понюхала пустой и встряхнула тот, что с затычкой. В сосуде что-то булькнуло. Госпожа Элунд глядела широко раскрытыми глазами. Она сглотнула слюну. Я уловил запах из сосуда — так же пахло дыхание госпожи Элунд. Доктор посмотрела на другую женщину.
     — Давно она спит с мужчинами? — спросила доктор, возвращая сосуды под кровать.
     — Спит с мужчинами?! — заорала толстуха, выпрямившись. — Да она...
     — К тому же, как я думаю, на этой самой кровати, — сказала доктор, задирая на девочке платье, чтобы показать женщине простыню. — Так она и получила эту инфекцию. Кое-кто был с ней слишком жесток. Она еще так молода. — Доктор кинула на госпожу Элунд взгляд, и можно было только порадоваться, что он не предназначался мне. У той отвисла челюсть и широко открылись глаза. Я думал, она собирается заговорить, но тут доктор сказала: — Я разобрала, что, уходя, сказали дети, госпожа Элунд. Они думают, что Зи, может быть, беременна, а еще они говорили о капитане с корабля и двух плохих дядьках. Или я что-то не так поняла?
     Госпожа Элунд открыла рот, потом обмякла, глаза ее закрылись, и, ахнув, она свалилась словно замертво, не выпуская из рук докторского плаща.
     Доктор, не обращая внимания на госпожу Элунд, покопалась в своем саквояже, вытащила склянку с мазью и лопаточку. Надела перчатки из рыбьего пузыря, специально изготовленные для нее дворцовым кожевником, и снова задрала на девочке платье. Я опять отвернулся.
     
     Доктор использовала многие из своих драгоценных мазей и жидкостей, попутно объясняя мне, какое воздействие то или иное средство окажет на девочку, как одно ослабит воздействие высокой температуры на мозг, другое станет бороться с инфекцией в самом зародыше, третье будет делать то же изнутри тела девочки, а четвертое вернет ей силы и подействует как общеукрепляющее, когда она поправится. Доктор попросила меня вытащить ее плащ из-под госпожи Элунд и высунуть его из окна в соседней комнате и держать — руки мои наливались тяжестью, — пока он не напитается влагой, а потом принести его назад и завернуть в его темные складки девочку, которую доктор раздела почти догола, оставив лишь единственную драную сорочку. Больная продолжала дрожать, корчиться в судорогах, и, судя по всему, ей не стало лучше со времени прихода доктора.
     Когда госпожа Элунд издала какие-то шумы, возвращаясь, как видно, к жизни, доктор приказала ей развести огонь и вскипятить воды. Госпожа Элунд отнеслась к этому без восторга, но вышла из комнаты, сдерживая негодование и бормоча себе под нос ругательства.
     — Она горит, — прошептала себе доктор, положив свою красивую руку с длинными пальцами на лоб ребенка. И тут мне впервые пришло в голову, что девочка может умереть. — Элф, — сказала доктор, глядя на меня с беспокойством в глазах. — Посмотри — может, найдешь ребят. Поторопи их. Ей необходим лед.
     — Хорошо, госпожа, — устало сказал я и направился к лестнице с ее картинами, звуками и запахами. А мне только начало казаться, что некоторые части моего тела просыхают.
     Я вышел в громкий мрак грозы. Ксамис к этому времени уже зашел, а бедняга Зиген, притаившись где-то за тучами, светил, казалось, не ярче масляной лампы. Улицы, бичуемые дождем, были пусты, мрачны и полны теней, а непрестанные порывы ветра грозили сбросить меня на каждой улочке в сточную канаву, журчащую посредине. Я двигался вниз по склону холма под угрожающе темными громадами зданий — как мне казалось, в направлении гавани — и надеялся, что смогу найти дорогу назад, но уже жалел, что не взял в качестве проводника кого-нибудь из обитателей первой комнаты.
     Иногда, по-моему, доктор забывает, что я в Гаспиде приезжий. Конечно, я прожил здесь больше, чем она, ведь она-то появилась всего два года назад. А я родился в городе Дерла, далеко на юге, а детство провел большей частью в провинции Ормин. И даже по приезде в Гаспид я проводил время главным образом не в городе, а во дворце, или в летней резиденции на холмах Ивенадж, или по дороге туда, или же по дороге обратно.
     Я спрашивал себя, в самом ли деле доктор послала меня искать детей либо собиралась применить неизвестный, а может, тайный метод лечения и не хотела, чтобы я был свидетелем этого. Говорят, что все врачи скрытны (мне рассказывали, что один медицинский клан в Оар-че на протяжении двух поколений скрывал изобретенные ими акушерские щипцы), но я считал доктора Восилл не такой. Может быть, она и была не такой. Может быть, она и в самом деле думала, что я смогу ускорить возвращение детей со льдом, хотя мне и казалось, что от меня тут будет мало толку. Раздался выстрел пушки, отмечающий окончание одной вахты и начало другой. Этот звук, заглушенный шумом грозы, казался чуть ли не частью его. Я застегнул все пуговицы на плаще. Пока я был занят этим, ветер сорвал с меня шляпу и понес ее по улице. Она остановилась, только попав в водосток, проходивший по центру улицы. Я побежал за ней и вытащил ее из вонючего потока, сморщив нос от этого отвратительного запаха, Прополоскал шляпу, как мог, в потоках дождя, потом выжал, понюхал и выбросил.
     
     Спустя какое-то время я нашел гавань. К этому времени я промок до нитки. Тщетно искал я склад льда. Странного вида мореплаватели и торговцы, которых я нашел в маленьких ветхих конторках и двух-трех переполненных и прокуренных тавернах, уверенно сказали мне, что никаких складов льда здесь нет. Там был рынок соленой рыбы. Подтверждение этого я получил, когда поскользнулся на рыбьих кишках, гниющих в подернутой рябью луже, и чуть не свалился в бурные и неспокойные морские воды. После такого падения я бы промок еще больше, вот только в отличие от доктора я не умею плавать. В конце концов я уперся в высокую каменную стену, которая начиналась прямо на исхлестанной ветром набережной и уходила вдаль, и мне пришлось идти вверх — в лабиринт жилых домов.
     Дети опередили меня. Я вернулся в треклятый дом, пропустил мимо ушей злобные угрозы мегеры у двери, продрался по лестнице сквозь запахи и какофонию звуков, ориентируясь по лужицам на полу, поднялся на верхний этаж. Лед уже принесли, и девочку обложили им. Она все еще была завернута в докторский плащ, снова окруженная сестрами, братьями и друзьями.
     Лед прибыл слишком поздно. Мы прибыли слишком поздно — надо было прийти на день раньше. Доктор сражалась с болезнью до ночи, испробовала все, что было в ее распоряжении, но против этого жара оказался бессилен даже лед, и когда гроза начала стихать в полночь Ксамиса, когда Зиген все еще пытался пробиться сквозь драные, похожие на темный саван тучи, под голоса певцов, уносимые ветром и теряющиеся в его порывах, девочка умерла.
     
     4. ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ
     
     — Позвольте мне обыскать его, генерал. — Мы его не можем обыскать, ДеВар. Он — посол.
     — ЗеСпиоле прав, ДеВар. Мы не можем обращаться с ним так, словно он какой-нибудь подозрительный проситель.
     — Конечно нет, ДеВар, — сказал БиЛет, советник протектора по иностранным делам. Это был высокий, худой, высокомерный человек с длинными редкими волосами и крутым заносчивым нравом. Он из кожи вон лез, чтобы смотреть свысока на ДеВара, который был выше его. — Вы хотите, чтобы мы выглядели настоящими головорезами?
     — К послу, конечно же, нужно относиться, соблюдая весь дипломатический этикет, — сказал УрЛейн, шествуя по галерее.
     — Он всего лишь посол одной из морских компаний, — возразил ДеВар. — Это вам не королевское посольство прежних дней. У них есть то, что полагается при этой должности, — одежды, драгоценности и все прочее, но соответствуют ли они сами этим регалиям?
     — Что значит — соответствуют? — недоуменно спросил УрЛейн.
     — Я думаю, — сказал ЗеСпиоле, — главный телохранитель намекает, что все это у них ворованное.
     — Ха! — сказал БиЛет, тряхнув головой.
     — К тому же уворованное недавно, — заметил ДеВар.
     — Вот именно, — сказал УрЛейн. — Мы тем более должны соблюдать дипломатический протокол.
     — Государь?
     — Тем более?
     На лице у БиЛета на мгновение появилось недоуменное выражение, потом он глубокомысленно кивнул.
     Генерал УрЛейн внезапно остановился на черно-белых плитках галереи. ДеВар остановился, казалось, в тот же миг, ЗеСпиоле и БиЛет — мгновение спустя. Те, кто следовал за ними по галерее между частными покоями и официальными помещениями дворца — генералы, адъютанты, писцы, клерки, вся обычная свита, — столкнулись друг с другом; раздалось приглушенное клацанье доспехов, мечей и грифельных досок.
     — Морские компании теперь, когда старая империя лежит в руинах, значат больше, чем прежде, друзья мои, — сказал генерал УрЛейн, повернувшись в солнечных лучах к высокому лысоватому БиЛету, к еще более высокому смугловатому телохранителю и низкорослому пожилому человеку в форме дворцовой стражи. ЗеСпиоле (худой, сморщенный, с глубоко посаженными глазами) был предшественником ДеВара на посту телохранителя. Теперь он больше не отвечал за личную охрану УрЛейна, командуя стражей дворца, а следовательно, и всей дворцовой службой безопасности. — Знания морских компаний, — продолжил УрЛейн, — их навыки, их корабли, их орудия — все это теперь стало для нас гораздо важнее. Падение империи привело к избытку тех, кто называет себя императорами.
     — По меньшей мере три лишних, брат! — раздался голос РуЛойна.
     — Точно, — с улыбкой сказал УрЛейн. — Три императора, множество счастливых королей, по крайней мере более счастливых, чем при старой империи, и еще несколько человек, называющих себя королями, что не осмелились бы сделать при старом режиме.
     — Не говоря уже о тех, для кого титул короля был бы оскорблением, явным понижением! — вставил Йет-Амидус, появляясь из-за плеча генерала.
     УрЛейн хлопнул ДеВара по плечу.
     — Ну, видишь, ДеВар, даже мой добрый друг генерал ЙетАмидус справедливо числит меня среди тех, кто остался в выигрыше после падения прежнего режима, и напоминает мне, что моим нынешним высоким положением я обязан не своему коварству, не вероломству и не полководческим талантам, — сказал УрЛейн, в глазах которого засверкали искорки.
     — Генерал! — сказал ЙетАмидус, на его широком, изборожденном морщинами мягком лице нарисовалась обида. — Я ничего такого не имел в виду.
     Великий эдил УрЛейн рассмеялся и еще раз хлопнул своего друга по плечу.
     — Я знаю, Йет, не волнуйся. Но ты понял, о чем я говорю, ДеВар? — сказал он, снова поворачиваясь к телохранителю, но в то же время возвышая свой голос и давая тем понять, что обращается ко всем присутствующим. — Мы смогли, — сказал им УрЛейн, — лучше управлять нашими делами, потому что над нами не висел постоянный страх получить нахлобучку от императора. Большие форты опустели, рекруты разбрелись по домам или превратились в банды разбойников, флоты передрались между собой, и часть кораблей лежит на дне, а часть гниет на берегу. На немногих из кораблей были капитаны, которые смогли удержать команды — не столько страхом, сколько уважением, — и некоторые из этих судов сейчас принадлежат морским компаниям. Самые старые компании получили немалую власть теперь, когда корабли империи перестали нападать на них. С этой властью они получили больше ответственности, получили новое положение. Они стали защитниками, а не хищниками, стражами, а не налетчиками.
     УрЛейн оглядел присутствующих, которые стояли на черно-белых плитках галереи и мигали в неистовом полуденном сиянии Ксамиса и Зигена.
     БиЛет кивнул с еще более рассудительным видом.
     — Вы правы, государь. Я нередко...
     — Империя была родителем, — продолжал УрЛейн, — а королевства (ив меньшей степени морские компании) были детьми. Большую часть времени нам разрешали играть друг с другом, если только мы не слишком шумели или не разбивали чего-нибудь, — тогда взрослые наказывали нас. Теперь отец и мать умерли, а жадные родственники оспаривают завещание. Но уже слишком поздно, дети повзрослели, покинули ясли и прибрали к рукам весь дом. Да, мы оставили шалаш на дереве, чтобы занять все имение, и не должны демонстрировать неуважение к тем, кто прежде пускал кораблики в пруду — Он улыбнулся. — Обращение с их послами должно быть таким, какого мы хотим для наших — во всяком случае не хуже. — Он хлопнул БиЛета по плечу, отчего тот вздрогнул. — Вы разве так не считаете?
     — Совершенно с вами согласен, государь. — И БиЛет презрительно взглянул на ДеВара.
     — Ну вот, — сказал УрЛейн и повернулся на каблуках. — Идемте. — Он тронулся с места.
     ДеВар был по-прежнему рядом с ним — черное пятно, двигающееся по плиткам галереи. ЗеСпиоле пришлось ускорить шаг, чтобы не отстать. БиЛет зашагал шире.
     — Отложите встречу, государь, — сказал ДеВар. — Пусть она пройдет не в такой официальной обстановке. Пригласите посла на встречу в... бани, например, и тогда...
     — В бани, ДеВар? — Протектор сморщил нос.
     — Это смешно! — поморщился БиЛет. ЗеСпиоле только хмыкнул.
     — Я только что видел этого посла, государь, — сказал ДеВар генералу, когда дверь открылась перед ними и они вошли в прохладу большого зала, где их ждали, стоя группками на каменном полу, с полсотни придворных, чиновников и военных. — Он не вызывает у меня доверия, сэр, — тихо сказал ДеВар, быстро оглядываясь. — Напротив, он мне подозрителен. В особенности, поскольку запросил частную аудиенцию.
     Они помедлили у двери. Генерал кивнул в сторону небольшого алькова в стене, где можно было сесть вдвоем.
     — Извините нас, БиЛет, ЗеСпиоле, — сказал протектор.
     ЗеСпиоле, хотя и недовольный, согласно кивнул. БиЛет отпрянул назад, словно его оскорбили до глубины души, но при этом мрачно поклонился. УрЛейн и ДеВар сели в алькове. Генерал поднял руку, приказывая остальным не подходить слишком близко. ЗеСпиоле вытянул руки, сдерживая людей.
     — Что показалось тебе подозрительным, ДеВар? — тихо спросил он.
     — Он не похож на послов, с которыми мне доводилось сталкиваться. Нет у него посольского лоска.
     УрЛейн тихо рассмеялся.
     — Он что, одет в ботфорты и штормовку? На каблуках ракушки, а на шапке помет чаек? Послушай, ДеВар...
     — Я говорю о его лице, о выражении. О глазах и вообще об осанке. Я видел сотни послов, государь, и все они каждый на свое лицо, могут быть открытыми, разгневанными, уступчивыми, застенчивыми, нервными, жестокими... какими угодно. Но все они небезразличны, государь, у всех неизменно есть интерес к своей должности и к своей миссии. Этот же... — ДеВар покачал головой.
     УрЛейн положил руку на плечо своего телохранителя.
     — Этот тебе кажется каким-то не таким, верно?
     — Признаюсь, вы это выразили лучше меня, сэр. УрЛейн рассмеялся.
     — Я уже говорил, ДеВар, мы живем во времена, когда ценности, роли и люди меняются. Ведь ты же не ждешь, что я буду вести себя, как другие правители, так?
     — Нет, государь, не жду.
     — Точно так же мы не можем ждать, что все чиновники всех новых стран будут отвечать нашим ожиданиям, возникшим при старой империи.
     — Я это понимаю, государь. Надеюсь, что я это уже принимаю в расчет. То, о чем я говорю, это просто чувство, но, если можно его так назвать, чувство профессиональное. А ведь за это вы меня и держите. — ДеВар заглянул в глаза своего господина, пытаясь понять, удалось ли ему убедить протектора, передать ту тревогу, что он испытывал. Но в глазах протектора по-прежнему мелькали искорки, казалось, его все это больше забавляет, чем тревожит. ДеВар заерзал на каменной скамье. — Государь, — сказал он, с озабоченным выражением наклоняясь поближе. — Недавно мне сказали, что я не способен ни на что другое, кроме как быть телохранителем.
     Сказал мне это человек, чьим мнением, насколько мне известно, вы дорожите. Мне сказали, что каждый миг моей жизни, даже в часы, отведенные для отдыха, посвящен мыслям о том, как защитить вас. — Он глубоко вздохнул. — Я хочу сказать, что если смысл моей жизни в том, чтобы уберегать вас от опасностей и не думать ни о чем другом, даже когда это позволительно, то насколько же сильнее я должен прислушиваться к своим опасениям сейчас, при непосредственном исполнении служебных обязанностей?
     УрЛейн несколько мгновений смотрел на него.
     — Значит, ты просишь меня довериться твоему недоверию, — тихо сказал он.
     — Протектору удается выражать мои мысли гораздо лучше, чем мне самому.
     УрЛейн улыбнулся.
     — Но зачем какой-либо из морских компаний желать моей смерти?
     ДеВар еще больше понизил голос.
     — Затем, что вы собираетесь построить военно-морской флот, сэр.
     — Разве собираюсь? — спросил УрЛейн с притворным недоумением.
     — А разве нет, государь?
     — Кому это могло прийти в голову?
     — Вы передали часть королевских лесов людям, а недавно выдвинули условие — проредить часть старых деревьев.
     — Они опасны.
     — Это здоровые деревья, а по возрасту и размерам они годятся для корабельного леса. Потом, в Тирске обустроена морская база, скоро появится военно-морское училище и...
     — Хватит. Неужели я был так неосторожен? И что, шпионы морских компаний так многочисленны и проницательны?
     — И потом, вы провели переговоры с Гаспидусом и Ксинкспаром о привлечении, как я полагаю, богатств одного и знаний другого для создания такого флота.
     На лице УрЛейна появилось выражение тревоги.
     — Значит, тебе известно все это? Должно быть, у тебя очень хороший слух, ДеВар.
     — Я не слышу того, чего не должен слышать, даже находясь в двух шагах от вас. Я слышу только людскую молву, ничего не предпринимая для этого. Люди не глупы, а у каждого чиновника своя область деятельности, свои познания. Если вы вызываете к себе бывших адмиралов, то наверняка не для того, чтобы обсуждать с ними, как разводить вьючных животных для пересечения Бездыханных Долин.
     — Гм, — сказал УрЛейн, оглядывая собравшихся вокруг людей, но не видя их. Он кивнул. — Да, можно закрыть ставни в борделе, но всем будет известно, что там происходит.
     — Именно так, государь.
     УрЛейн шлепнул себя по коленке и поднялся. Но ДеВар успел подняться первым.
     — Хорошо, ДеВар, чтобы ублажить тебя, я приму посла в расписанной палате. И встреча будет еще более приватной, чем он об этом просил, — только он и я. Ты можешь подслушивать. Ты доволен?
     — Да, государь.
     
     Капитан флота Эстрил, посол морской компании гавани Кепа, одетый в изысканную подделку под морскую форму — высокие с отворотами ботфорты из голубоватой звериной шкуры, штаны из серой щучьей кожи, плотный аквамариновый мундир, высокий воротник которого был расшит золотом. Голову венчала треуголка, украшенная перьями птицы-ангела. Посол медленным шагом вошел в расписанную палату дворца Ворифир.
     Он шел по ковровой дорожке с золотыми нитями, заканчивавшейся небольшой табуреткой, что стояла на сверкающем деревянном полу в двух шагах от единственного другого предмета мебели, а именно небольшого возвышения с простым стулом, на котором восседал премьер-протектор, первый генерал и великий эдил протектората Тассасен — генерал УрЛейн.
     Посол снял шляпу и поклонился протектору, который показал ему на табуретку. Несколько мгновений посол взирал на низенькое сиденье, потом расстегнул две нижние пуговицы мундира и осторожно сел, положив сбоку экстравагантную шляпу с перьями. Никакого оружия на нем заметно не было, даже парадного меча, хотя вокруг его шеи обвивался ремень, удерживающий большого размера кожаный цилиндр. С одного конца цилиндр был закрыт колпачком, другой конец заканчивался золотой филигранью. Посол оглядел стены палаты.
     Стены были расписаны сценами из жизни старого королевства Тассасен: лес, полный всевозможной дичи, темный замок с башнями, городская площадь, полная народа, гарем, заливные луга и тому подобное. Если темы росписей выглядели более-менее приземленными, то живопись была приземленной почти без всяких сомнений. Люди, слышавшие о расписанной палате (которая редко бывала открыта, а использовалась еще реже) и ожидавшие чего-то необыкновенного, попав сюда, неизменно испытывали разочарование. Живопись, по всеобщему мнению, была довольно скучной и банальной.
     — Посол Истрил, — обратился к нему протектор. На нем была обычная одежда — длинный сюртук и штаны, которые он сам ввел в моду. Цепь, символ прежнего государства Тассасен, была единственной уступкой официозу — УрЛейн не надел даже корону.
     — Ваше величество, — откликнулся посол. УрЛейн подумал, что в манерах посла и в самом деле есть нечто такое, о чем говорил ДеВар. Во взгляде молодого человека сквозила какая-то пустота. Такие открытые глаза и такая широкая улыбка на столь молодом и гладком лице не должны были вызывать беспокойства, но почему-то вызывали. Средней крепости телосложение, коротко остриженные волосы, темные, но посыпанные красной пудрой, — мода, неведомая УрЛейну. Для такого молодого человека у посла были слишком пышные бакенбарды. Молодость. Может быть, в этом все дело, подумал УрЛейн. Обычно послы старше и полнее. Стоит ли удивляться, коли он сам постоянно говорит о смене времен и ролей?
     — Как ваше путешествие? — поинтересовался УрЛейн. — Надеюсь, оно прошло без приключений?
     — Без приключений? — Казалось, молодого человека смутил этот вопрос — Что вы имеете в виду?
     — Я имею в виду, что вы не подвергались опасностям, — сказал протектор. — Ваше путешествие было безопасным?
     Казалось, тот испытал облегчение.
     — Ах, да, — сказал он, широко улыбаясь и кивая. — Да, безопасным. Наше путешествие было безопасным. Весьма безопасным. — Он снова улыбнулся.
     УрЛейн подумал, что у молодого человека не хватает шариков в голове. Возможно, он в столь юном возрасте сделался послом, потому что был любимым сынком впавшего в слабоумие папочки, не замечавшим, что у сынка неполадки с мозгами. На имперском он к тому же говорил не слишком хорошо, но УрЛейну уже не раз доводилось слышать странный акцент подданных морских держав.
     — Ну что ж, посол, — сказал протектор, раскинув руки, — вы просили аудиенции.
     Глаза молодого человека распахнулись еще больше.
     — Да, аудиенции. — Он медленно снял ремень с шеи, посмотрел на сверкающий кожаный цилиндр у себя на коленях. — Прежде всего, ваше величество, — сказал он, — у меня для вас подарок. От капитана флота Вриттена. — Он поднял на УрЛейна взгляд, словно рассчитывая услышать определенный ответ.
     — Признаюсь, я не слышал о капитане Бриттене, однако продолжайте.
     Молодой человек откашлялся. Он отер пот со лба. Наверно, у него жар, подумал УрЛейн. Тут душновато, но все же не настолько, чтобы так потеть. Морские компании много времени проводят в тропиках, так что он должен быть привычен к жаре, умеряемой бризами или нет.
     Капитан снял крышечку с цилиндра и вытащил оттуда еще один цилиндр, тоже в коже с золотым тиснением, хотя у этого концы, казалось, были из золота или меди, а на одном, заостренном, были нанизаны сверкающие металлические кольца.
     — Здесь, ваше величество, — сказал посол, глядя на цилиндр, который он теперь держал двумя руками, — устройство для глаз. Такие инструменты называются оптископы или телескопы.
     — Да, — сказал УрЛейн, — я слышал о таких штуках. Последний математик империи Нахараджаст говорил, что с помощью такого устройства он, глядя в небеса, сделал предсказание об огненных камнях, которые появились в год падения империи. В прошлом году один изобретатель (по крайней мере, он себя так называл) явился в наш дворец и показал нам такой прибор. Я сам смотрел в него. Интересно. Видимость была нечеткой, но все предметы, безусловно, приближались.
     Молодой посол, казалось, не слышал слов протектора.
     — Телескоп — удивительное изобретение, необыкновенное, а перед вами особенно редкий экземпляр. — Он раздвинул прибор, так что его длина стала раза в три больше начальной, потом поднес к глазу, навел на УрЛейна, потом на картины на стенах. УрЛейну показалось, что посол говорит заученный наизусть текст. — Поразительно, — сказал молодой посол, кивая. — Хотите посмотреть, ваше величество? — Он встал и протянул прибор протектору, который жестом позволил послу приблизиться. Неловко держа в другой руке кожаный футляр, капитан сделал шаг вперед, протягивая прибор окуляром вперед. УрЛейн наклонился вперед, чтобы взять инструмент. Посол отпустил более толстый конец прибора, и тот начал падать на пол.
     — Ух ты, тяжелый, — сказал УрЛейн, быстро протягивая вторую руку, чтобы не дать диковинке упасть. Он поднялся, почти вскочил со стула, пытаясь сохранить равновесие, и приземлился на колено перед молодым капитаном, который сделал шаг назад.
     В руке посла Истрила вдруг появился длинный, тонкий кинжал. Посол высоко замахнулся им. УрЛейн увидел это, когда его колено коснулось помоста и он наконец ухватил телескоп. Генерал мгновенно понял, что в этом положении — обе руки заняты, к тому же он стоит на одном колене перед послом — невозможно отразить удар.
     Арбалетная стрела вонзилась в голову посла Истрила, скользнув сначала по высокому воротнику. Стрела попала в череп точно над левым ухом — большая ее часть торчала у него из головы. Если бы один из двоих нашел время или желание повернуть голову, то увидел бы, что на картине, изображающей городскую площадь, появилась дыра. Истрил пошатнулся, не выпуская из рук кинжала, ноги его поскользнулись на полированном деревянном полу. УрЛейн откинулся назад, прижимаясь спиной к стулу и двумя руками держа телескоп за тонкий конец. Он начал заносить его за голову, намереваясь использовать как дубинку.
     Посол взревел от боли и злости и схватился одной рукой за стрелу, потом тряхнул головой и внезапно бросился на УрЛейна, выставив вперед кинжал.
     С ужасающим грохотом ДеВар вломился в палату, пробив панель с изображением площади. Над сверкающим полом повисло облачко пыли, посыпалась штукатурка. ДеВар с обнаженным мечом в руке прыгнул и вонзил клинок в живот послу. Клинок сломался, но ДеВар по инерции продолжал движение вперед, а потому налетел на посла сбоку. Не переставая реветь, посол шумно свалился на пол, размахивая кинжалом. ДеВар отбросил в сторону сломанный меч, повернулся на бок и выхватил собственный кинжал.
     УрЛейн уронил тяжелый телескоп и встал. Он вытащил небольшой нож из-под одежды и укрылся за своим высоким стулом. Истрил поднялся. Стрела все еще торчала из его головы. Ноги посла искали опору на скользком полу — он попытался было броситься к протектору, но ДеВар, босой, налетел на него, не дав сделать и полшага. Оказавшись за спиной у Истрила, он завел его руку вперед и, сунув пальцы в ноздри и одну глазницу, потащил посла назад. Тот вскрикнул — ДеВар другой рукой вонзил кинжал в его незащищенную шею. Крик посла замер, когда кровь, булькая, хлынула из раны.
     Истрил упал на колени и наконец выронил кинжал. Затем повалился на бок — кровь струей хлынула на сверкающий пол.
     — Государь? — спросил ДеВар, переводя дыхание и краем глаза все еще наблюдая за корчащимся на полу телом. За дверью палаты раздался шум. Послышались удары в дверь.
     — Ваше величество! Протектор! Генерал!
     — Я в порядке. Прекратите ломать эту чертову дверь! — крикнул УрЛейн.
     Шум чуть стих. Протектор бросил взгляд туда, где прежде была панель с изображением городской площади.
     За панелью обнаружилась каморка размером со шкаф: там имелась прочная деревянная стойка с закрепленным на ней арбалетом. УрЛейн перевел взгляд на ДеВара и убрал свой маленький нож в специальный карман.
     — Я целехонек, ДеВар, спасибо. А ты?
     — И я, государь. Жаль, но я был вынужден его убить.
     Он перевел взгляд на тело, которое испустило последний хлюпающий вздох, а потом словно обмякло. На полу образовалась глубокая лужа темной крови, расползавшейся по полу густой массой. ДеВар нагнулся, держа кинжал у того, что осталось от горла Истрила, и пощупал у него пульс.
     — Не расстраивайся, — сказал протектор. — Убить его оказалось не так-то просто, как ты думаешь? — Он усмехнулся чуть ли не с детской непосредственностью.
     — Я думаю, его сила и храбрость частично вызваны особым снадобьем.
     — Так-так, — сказал УрЛейн, потом посмотрел на дверь. — Вы там замолчите? — закричал он. — Я в полном порядке, но этот кусок дерьма пытался меня убить! Дворцовая стража там?
     — Да, государь! Пятеро стражников! — послышался чей-то приглушенный голос.
     — Сообщите ЗеСпиоле. Пусть найдет остальных членов посольства и арестует их. Все должны отойти от дверей, а сюда, пока я не разрешу, можно входить только страже. Ясно?
     — Ясно, ваше величество. — Шум сначала усилился, потом снова начал стихать, и наконец за дверью расписанной палаты воцарилась почти полная тишина.
     ДеВар расстегнул на убитом мундир.
     — Кольчуга, — сказал он, пощупав подкладку. Постучал пальцем по воротнику. — И металл. — Он взялся за древко стрелы, потянул его на себя, потом выпрямился, уперся ногой в голову посла и наконец с хрустом вытащил стрелу. Неудивительно, что она срикошетила.
     УрЛейн подошел к краю возвышения.
     — Откуда он достал кинжал? Я не заметил. ДеВар подошел к высокому стулу, оставляя на полу кровавые следы. Он поднял сначала телескоп, потом его футляр и заглянул внутрь.
     — Здесь есть что-то вроде застежки на днище. — Он повертел в руках телескоп. — На большом конце нет стекла. Наверно, кинжал был внутри этой штуки, когда она лежала в футляре.
     — Ваше величество? — послышался голос от двери.
     — Что? — крикнул УрЛейн.
     — Здесь сержант стражи ХьеЛирис и трое других.
     — Входите, — сказал УрЛейн.
     Стражники вошли, настороженно оглядываясь. На их лицах появилось удивленное выражение, когда они увидели дыру там, где прежде было изображение площади.
     — Вы этого не видели, — сказал им протектор. Они кивнули. ДеВар вытирал кинжал о кусок ткани.
     УрЛейн сделал шаг вперед и пнул мертвеца в плечо, отчего тот перевернулся на спину.
     — Унесите это, — сказал протектор стражникам. Двое из них вложили мечи в ножны и подняли тело с обоих боков.
     — Лучше, ребята, возьмите его за руки и за ноги, — сказал ДеВар. — На нем тяжеленный мундир.
     — Распорядись, чтобы здесь убрали, ДеВар, — сказал УрЛейн.
     — Я должен быть рядом с вами, государь. Если это заговор, то убийц, скорее всего, двое. Второй ждет, что мы потеряем бдительность, решив, что атака отражена.
     УрЛейн вытянулся во весь рост и глубоко вздохнул.
     — Обо мне не беспокойся. Я сейчас собираюсь прилечь, — сказал он.
     ДеВар нахмурился.
     — Вы уверены, что с вами все в порядке, государь?
     — В полном, ДеВар, — сказал протектор, идя по кровавому следу от тела, которое тащили к дверям стражники — Я собираюсь прилечь кое на кого — на молоденькую, крепенькую и пухленькую. — Он усмехнулся, бросив от дверей взгляд на ДеВара. — Близость смерти всегда действует на меня так, — сообщил он и рассмеялся, глядя на кровавый след, потом на лужу у возвышения. — Нужно было стать гробовщиком.
     
     5. ДОКТОР
     
     Хозяин, приближалось время года, когда двор приходит в самое возбужденное и лихорадочное состояние — все готовятся к Циркуляции и переезду в Летний дворец. Доктор была занята подготовкой не меньше, чем все остальные, хотя, конечно же, можно было предполагать, что она волнуется побольше других — ведь это ее первая Циркуляция. Я делал все, что в моих силах, чтобы помочь ей, хотя мои возможности и были ограничены на время легкой лихорадкой, из-за которой пришлось несколько дней провести в постели.
     Признаюсь, я сколько мог скрывал симптомы моей болезни, опасаясь, что доктор сочтет меня слабаком, а еще потому, что от учеников других докторов мне было известно: какими бы милыми и приятными ни были их хозяева с платежеспособными пациентами, когда заболевают их преданные помощники, они все до одного (именно «до одного», потому что все они — мужчины) становятся на удивление грубыми и бесчувственными.
     Но доктор Восилл, пока я болел, была по отношению ко мне очень добра и душевна и ухаживала за мной как мать (хотя, я думаю, она слишком еще молода, чтобы быть мне матерью).
     Я больше не собирался писать о своем коротком недуге и вообще обошел бы эту тему стороной, если бы не нужно было объяснить хозяину пробел в записях. Но одно происшествие заставило меня взяться за перо, поскольку мне показалось, что оно проливает свет на таинственное прошлое доктора, до того как она появилась в городе два года назад.
     Признаюсь, что в разгар болезни я пребывал в странном состоянии — аппетит пропал, я обильно потел, а иногда погружался в полубессознательное состояние. Стоило мне закрыть глаза, как я совершенно отчетливо видел странные, вызывающие беспокойство формы и фигуры, которые досаждали мне своими безумными и непонятными прыжками и движениями.
     Легко можно себе представить, что я больше всего боялся, как бы в бреду не выболтать доктору, что я обязан докладывать о всех ее действиях. Конечно же, поскольку из всего виденного и сообщенного мною вытекает, что она несомненно человек добрый и заслуживающий доверия (и, безусловно, преданный нашему добрейшему королю), вполне возможно, что такое разоблачение вовсе не привело бы к катастрофе, но, так или иначе, я должен исполнять желания моего хозяина и держать свою миссию в тайне.
     Не сомневайтесь, хозяин, я ни словом, ни намеком не обмолвился о моем задании, и доктор до сего дня пребывает в неведении относительно этих отчетов. Но если эта самая сокровенная тайна оставалась под надежным замком в глубине моей души, то другие обычные запреты и самоограничения ослабли под влиянием лихорадки, и однажды, очнувшись на кровати в своей каморке, я увидел, что доктор (она только что вернулась от короля, у которого, кажется, в это время болела шея) протирает мою грудь — я сильно потел.
     — Вы слишком добры ко мне, доктор. Это может делать нянька.
     — Нянька будет делать это, когда меня снова позовут к королю.
     — Наш дорогой король! Как я его люблю! — воскликнул я (искренне, хотя и не без легкого смущения).
     — Как и все мы, Элф, — сказала доктор, выжимая воду из тряпицы, которую держала у меня над грудью. Потом она с каким-то задумчивым выражением протерла мою кожу. Она примостилась на краешке моей кровати, очень низкой, поскольку каморка моя слишком мала.
     Я заглянул в лицо доктора, и оно показалось мне печальным.
     — Не сомневайтесь, доктор, вы его вылечите! Король беспокоится, что его отец был здоровее его, а умер молодым. Но ведь вы его вылечите, правда?
     — Что? Ах да, конечно.
     — Ах, доктор, неужели вы волновались из-за меня? (Признаюсь, сердце екнуло в моей горячей груди, дыхание у меня замерло, потому что какой молодой человек не взбудоражится, когда о нем волнуется и заботится красивая добрая женщина, особенно та, что пребывает так близко от него?) Не волнуйтесь, — сказал я, протягивая руку. — Я не умру. — Глядела она как-то неуверенно, а потому я добавил: — Или умру?
     — Нет, Элф, не умрешь, — сказала она и добродушно улыбнулась. — Ты молод, силен, и я о тебе позабочусь.
     Еще полдня, и ты начнешь поправляться. — Она посмотрела на руку, которую я протянул, и тут я понял, что рука лежит на ее коленке. Я проглотил слюну.
     — Ах уж этот ваш старый кинжал, — сказал я; жар у меня был не такой сильный, чтобы я не почувствовал смущения. Я нащупал рукоятку старого ножа, торчащую из сапога доктора — как раз рядом с тем местом, где лежала моя рука. — Он меня всегда приводил в недоумение. Что это за нож? Вам его когда-нибудь приходилось использовать? Мне кажется, это не хирургический инструмент. Лезвие для этого туповато. Или он используется на каких-то церемониях? А?..
     Доктор улыбнулась и накрыла мои губы ладонью, призывая к молчанию. Она вытащила нож из-за голенища и протянула его мне.
     — Погляди, — сказала она. Я взял побитый клинок в руки. — Тебе скоро станет лучше. — Глаза ее сияли.
     Мне вдруг стало неловко.
     — Вы так хорошо заботились обо мне, госпожа...
     Я не знал, что еще сказать, а потому рассматривал клинок. Это была тяжелая старинная вещица длиной приблизительно в полторы ладони, сделанная из старинной стали, теперь изъеденной ржавчиной — на поверхности образовались маленькие каверны. Лезвие было слегка изогнуто, а кончик вообще отломан и сглажен от времени. С каждой из сторон на нем имелось по нескольку насечек, и было оно таким тупым, что годилось разве что для разрезания медуз. Костяная рукоять тоже была изъедена, но гораздо сильнее. Вокруг головки эфеса и вдоль трех линий, идущих по длине рукояти до самой гарды, было вставлено несколько полудрагоценных камней, каждый не больше ячменного зерна, и множество углублений, в которых прежде, видимо, тоже находились камни. Рукоять заканчивалась большим темным дымчатым камнем, который был прозрачным, если посмотреть на свет. Вокруг нижнего ребра головки шел ряд выемок, которые я поначалу принял за резьбу; на самом же деле оказалось, что они предназначены под камни, из которых остался только один. Я провел по ним пальцем.
     — Вам бы его реставрировать, госпожа, — сказал я ей. — Оружейник дворца будет рад угодить вам, а камни тут, кажется, не очень дорогие, да и работа не стоит безумных денег. Давайте я отнесу его в оружейную, когда поправлюсь. Я знаком с помощником второго оружейника. Мне это совсем не трудно. Буду рад сделать это для вас.
     — Не стоит, — сказала доктор. — Мне он нравится таким, какой он есть. Для меня вся его ценность — в воспоминаниях. Я его храню как память.
     — Память о ком, госпожа? (Лихорадка! Иначе я бы не отважился на такое.)
     — О старом друге, — не задумываясь, сказала она, отирая мне грудь. Потом отложила тряпицу в сторону и села на пол.
     — Из Дрезена?
     — Из Дрезена, — кивнула она. — Мне его подарили в тот день, когда я отправилась в путь.
     — И тогда он был новым?
     Она отрицательно покачала головой.
     — Он уже и тогда был старым. — Через приоткрытое окно в каморку проник луч заходящего Зигена и рыжеватым пятном остановился на ее убранных в сетку волосах. — Семейная реликвия.
     — Если реликвия в таком плачевном состоянии, значит, о ней плохо заботились. Здесь больше лунок, чем камней.
     Она улыбнулась.
     — Недостающие камни были использованы с толком. Некоторые из них давали защиту в диких местах, где в одиноком путнике видят скорее добычу, а не гостя. Другими я оплатила проезд на кораблях, на которых добиралась сюда.
     — По виду не похоже, что это ценные камни.
     — Такие камни, видимо, больше ценятся в других странах. Но нож — или то, что в нем было, — обеспечивал мне безопасность и позволил добраться сюда. Мне ни разу не пришлось использовать клинок. Нет, случалось, я его доставала и немного размахивала им, но пустить его в дело ни разу не пришлось. Ну оно и к лучшему, потому что тупее ножа, чем этот, я не видела со времени приезда сюда.
     — Вот то-то и оно, хозяйка. Не стоит иметь тупой нож во дворце, потому что у всех других ножи очень остры.
     Доктор посмотрела на меня (и могу сказать, что взгляд был острый, пронзающий насквозь). Она мягко вынула нож из моих рук, потерла лезвие с одной стороны, пощелкала по нему ногтем.
     — Пожалуй, я и в самом деле попрошу тебя отнести его оружейнику, но только для того, чтобы наточить.
     — Они и кончик могут снова заострить — ведь кинжал должен колоть.
     — Верно. — Она сунула нож обратно за голенище.
     — Ах, хозяйка! — воскликнул я, исполнившись страха. — Простите меня.
     — За что, Элф? — спросила она, внезапно приблизив ко мне свое красивое лицо, принявшее озабоченный вид.
     — За то... что я так говорил с вами. За то, что задавал вам личные вопросы. Ведь я всего лишь ваш слуга, ваш ученик. Я вел себя неподобающе.
     — Ах, Элф, — вполголоса сказала она и улыбнулась. Я почувствовал ее прохладное дыхание на своей щеке. — Можно не обращать на это внимания, по крайней мере когда мы вдвоем. Разве нет?
     — А разве можно, хозяйка? (Признаюсь: мое сердце, хотя его и лихорадило, забилось чаще при этих словах, и я проникся ожиданиями, какими совершенно не должен был проникаться.)
     — Я думаю — да, Элф, — сказала она, взяла мою руку в свои ладони и легонько пожала. — Можешь спрашивать меня, о чем пожелаешь. Я всегда могу ответить «нет», и я не из тех, кто оскорбляется по малейшему поводу. Я хочу, чтобы мы были друзьями, а не только доктором и учеником. — Она наклонила голову с насмешливым, проказливым выражением. — Тебя это устроит?
     — О да, хозяйка!
     — Хорошо. Мы... — Доктор снова наклонила голову, к чему-то прислушиваясь. — Кто-то стучит в дверь. Извини.
     Она вернулась со своим саквояжем.
     — Король, — сказала она. На лице было написано огорчение, смешанное с радостью. — Скорее всего, опять пальцы на ногах. — Она улыбнулась. — Как ты тут один, ничего, Элф?
     — Ничего, хозяйка.
     — Постараюсь вернуться поскорее. А там посмотрим, может, ты будешь готов что-нибудь съесть.
     
     Это случилось, я думаю, пять дней спустя — доктора позвали к работорговцу Тунчу. Его внушительный дом располагался в Купеческом квартале и выходил на Большой канал. Высокие, приподнятые входные двери внушительно нависали над широкой двойной лестницей, ведущей с улицы, но нам не позволили подняться по ней. Вместо этого нанятый нами экипаж был направлен к небольшой пристани, несколькими улицами дальше, где мы пересели в лодчонку с крохотной каютой и закрытыми ставнями, которая перевезла нас по боковому каналу, обогнула дом работорговца и подошла к небольшому потайному причалу, куда не могли пристать посторонние, суда.
     — Что это за игры? — спросила меня доктор, когда лодочник открыл ставни каюты и суденышко стукнулось о стенку причала. Лето было в самом разгаре, но здесь царила прохлада, пахло влагой и гнилью.
     — О чем вы, хозяйка? — спросил я, повязывая рот и нос надушенным платком.
     — Обо всей этой таинственности.
     — Я...
     — И зачем ты это делаешь? — спросила она, не скрывая раздражения. Слуга в это время помог лодочнику причалить лодку.
     — Вы имеете в виду это, хозяйка? — спросил я, указывая на платок.
     — Да. — Она встала, лодчонка покачнулась.
     — Чтобы бороться с вредными испарениями, хозяйка.
     — Элф, я тебе уже говорила, что инфекции передаются через дыхание или жидкости организма, даже если это организм насекомого, — сказала она. — От одного дурного запаха не заболеешь. Спасибо. — Слуга взял ее саквояж и осторожно поставил на маленький причал. Я не ответил. Ни один доктор не знает всего на свете, и осторожность никогда не повредит. — И потом, — сказала она, — я не понимаю, к чему вся эта таинственность.
     — Думаю, работорговец не хочет, чтобы его личный доктор знал о вашем визите, — сказал я, выбираясь на причал. — Они братья.
     — Если этот работорговец так близок к смерти, то почему личный доктор не сидит у его постели? — сказала доктор. — Почему он не рядом с братом? — Слуга протянул руку, помогая доктору вылезти из лодки. — Спасибо, — сказала она еще раз. (Она всегда благодарит слуг. Я думаю, что лакейское сословие в Дрезене, наверное, народ угрюмый. Или просто избалованный.)
     — Не знаю, хозяйка, — признался я.
     — Брат хозяина сейчас в Тросиле, мадам, — сказал слуга (вот что происходит, когда вы заговариваете со слугами).
     — В Тросиле?
     Слуга открыл маленькую дверь, ведущую в дом с задней стороны.
     — Да, мадам, — сказал он, нервно поглядывая на лодочника. — Он лично отправился на поиски какой-то редкой земли, вроде бы лечащей то, отчего страдает хозяин.
     — Понятно, — сказала доктор.
     Мы вошли в дом. Нас встретила служанка. На ней было строгое черное платье, и смотрела она довольно недружелюбно. Выражение ее лица было настолько мрачным, что я даже подумал, не умер ли часом работорговец. Однако она чуть кивнула доктору и четким, бесцветным голосом сказала:
     — Госпожа Восилл?
     — Это я.
     Она кивнула в мою сторону.
     — А это?
     — Мой ученик Элф.
     — Хорошо. Следуйте за мной.
     Мы стали подниматься по пустой деревянной лестнице, и доктор оглянулась, заговорщицки посмотрев на меня. Она застала меня врасплох — я сверлил взглядом черную спину ведущей нас женщины, но доктор только улыбнулась и подмигнула мне.
     Слуга, разговаривавший с доктором, запер дверь на причал и исчез через другую, которая, как я догадался, вела на этаж для слуг.
     Лестница, по которой мы шли, была крутой, узкой и неосвещенной, если не считать окошек-бойниц на каждом этаже, где ступеньки меняли направление, поворачивая в противоположную сторону. На каждом этаже имелось также по узкой двери. Мне пришло в голову, что эти тесные помещения предназначались для детей, потому что Тунч специализировался на торговле детьми. Мы дошли до второй площадки.
     — И давно работорговец Тунч... — начала было доктор.
     — Пожалуйста, не говорите на этой лестнице, — сказала ей строгая женщина. — Нас могут услышать другие.
     Доктор ничего не сказала, только повернулась и снова взглянула на меня — глаза широко открыты, уголки губ опушены.
     Нас провели в другую часть дома, на третий этаж. Коридор, в котором мы оказались, был широк и роскошен. Стены были увешаны картинами, а в торцах располагались окна во всю высоту, позволявшие видеть великолепные дома по ту сторону канала, облака и небо за ними. В коридор выходило несколько высоких и широких дверей. Нас провели к самой высокой и самой широкой.
     Женщина взялась за рукоятку двери.
     — Слуга у причала, — сказала она. — Он говорил с вами?
     — Что? — спросила доктор.
     — Он говорил с вами?
     Доктор несколько мгновений смотрела в глаза женщины.
     — Я задала ему вопрос, — сказала она (то был один из немногих случаев, когда я слышал от доктора откровенную ложь).
     — Я так и думала, — сказала женщина, открывая нам дверь.
     Мы вошли в большую комнату, освещенную только свечами и лампадами. Пол под ногами был мягким и теплым. В комнате стоял сильный сладкий запах, и мне показалось, что я почуял аромат целебных или укрепляющих трав. Я попытался уловить запах болезни или тления, но не смог. В центре комнаты стояла огромная кровать с балдахином. На ней лежал крупный человек, вокруг которого суетились трое — двое слуг и хорошо одетая дама. Они оглянулись, когда мы вошли и в комнату хлынул свет. Свет за нами начал убывать, когда строгого вида женщина стала закрывать дверь.
     Доктор повернулась и сказала через еще оставшуюся щель:
     — Слуга...
     — Он будет наказан, — сказала женщина с ледяной улыбкой.
     Дверь закрылась. Доктор глубоко вздохнула, потом повернулась — вокруг кровати в центре комнаты горели свечи.
     — Вы и есть та самая женщина-доктор? — спросила дама, подойдя к нам.
     — Меня зовут Восилл, — ответила доктор. — Госпожа Тунч?
     Женщина кивнула.
     — Вы поможете моему мужу?
     — Не знаю, мадам. — Доктор оглядела комнату, в которой царил полумрак, словно пытаясь угадать истинные размеры помещения. — Было бы лучше, если бы я могла его видеть. Занавеси у вас задернуты специально?
     — Нам сказали, что темнота уменьшает опухание.
     — Давайте посмотрим, — сказала доктор.
     Мы подошли к кровати. Ступая по ворсистому ковру, я испытывал странное, тревожное чувство, словно шел по палубе раскачивающегося корабля.
     Судя по слухам, работорговец Тунч всегда был крупным мужчиной. Теперь он стал еще больше. Он лежал на кровати, дышал часто и неглубоко, серую кожу сплошь покрывали пятна. Глаза были закрыты.
     — Он почти все время спит, — сказала нам дама — худенькая и невысокая, она была похожа на ребенка с узким бледным лицом; руки ее постоянно находились в движении — пальцы перебирали друг дружку. Один из двух слуг протирал лоб ее мужа. Другой подтыкал простыни в ногах кровати. — Он только что облегчился, — объяснила дама.
     — Вы не сохранили стул? — спросила доктор.
     — Нет! — Дама была шокирована. — В этом нет необходимости. Дом оборудован канализацией.
     Доктор заняла место слуги, протиравшего лоб хозяина. Она заглянула в глаза больного, потом в его рот, а потом стащила одеяло с огромного распухшего тела и задрала на нем рубашку. Я думаю, что все толстяки, которых я видел, были евнухами. Работорговец Тунч был не просто толст (хотя в этом и нет ничего плохого — быть толстяком!), он весь опух. Странным образом. Я увидел это сам, еще до того, как доктор указала на это.
     Доктор повернулась к даме.
     — Мне нужно больше света, — сказала она. — Раздвиньте, пожалуйста, занавеси.
     Дама поколебалась, потом дала знак слугам.
     Свет залил огромную комнату. Она оказалась еще великолепнее, чем я думал. Вся мебель была отделана листовым золотом. Огромный балдахин из прошитой золотом материи, собранной в жгут в центре потолка, сам представлял собой что-то вроде занавеса. Все стены были увешаны картинами и зеркалами. На полу и на столах стояли скульптуры (главным образом нимфы и несколько старых похотливых богинь), а в буфетах виднелось множество вещиц, похожих на человеческие черепа, отделанные золотом. Ковры были мягкие, с сине-черным отливом — как я догадался, сшитые из шкур зулеонов, обитающих далеко на юге. Мягкие настолько, что меня не удивило, отчего, ступая по ним, испытываешь беспокойство.
     Работорговец в свете дня выглядел не лучше, чем в мерцании свечей. Тело его, рыхлое и бесцветное, казалось, имело причудливые очертания даже для такого тучного человека. Он застонал, толстая рука его приподнялась — она трепыхалась, как жирная птица. Жена взяла ее и прижала к своей щеке — действовала она одной рукой. Когда же она попыталась воспользоваться обеими руками, в ее движениях обнаружилась какая-то неуклюжесть, озадачившая меня в тот момент.
     Доктор принялась щупать огромное тело в разных местах. Человек застонал и принялся бормотать что-то, но совершенно неразборчиво.
     — Когда он стал так опухать? — спросила она.
     — Пожалуй, с год назад, — сказала дама. Доктор вопросительно посмотрела на нее. Дама покраснела. — Мы поженились только полгода назад, — сказала жена работорговца. Доктор посмотрела на нее недоуменно, потом улыбнулась.
     — Боли вначале были сильные?
     — Домоправительница сообщила мне, что, по словам его предыдущей жены, боли начались приблизительно в сезон урожая, а потом его... — она погладила себя по талии, — его живот начал расти.
     Доктор продолжала ощупывать громадное тело.
     — А характер у него не испортился?
     Дама улыбнулась едва заметной неуверенной улыбкой.
     — Я думаю, он всегда был... он никогда не принадлежал к людям, которые легко переносят общество дураков. — Она принялась потирать себя, потом поморщилась от боли, прежде чем ей удалось скрестить руки, и наконец принялась массировать правой рукой левое предплечье.
     — У вас болит рука? — спросила доктор.
     Дама отпрянула назад, глаза ее широко раскрылись.
     — Нет! — воскликнула она. — У меня все в порядке. Все отлично.
     Доктор опустила рубашку на больном и натянула на него одеяло.
     — Я ничего не могу для него сделать. Пусть лучше спит.
     — Пусть спит? — воскликнула дама. — Спит весь день, как животное?
     — Мне очень жаль, — сказала доктор. — Но я бы сказала, что ему лучше оставаться без сознания.
     — И вы ничего не можете для него сделать?
     — Ничего, — сказала доктор. — Болезнь зашла слишком далеко — он и боли теперь почти не чувствует. Вряд ли он еще хоть раз придет в себя. Я могу выписать вам рецепт на тот случай, если сознание вернется, но думаю, его брат уже позаботился об этом.
     Дама кивнула. Она смотрела на огромное тело, которое было ее мужем. Прижав кулак ко рту, она покусывала костяшки пальцев.
     — Он умрет!
     — Почти наверняка. Мне очень жаль.
     Дама покачала головой. Наконец она оторвала взгляд от кровати.
     — Наверное, нужно было позвать вас раньше. Тогда бы, может...
     — Это ничего бы не изменило. Ему не помог бы ни один врач. Есть болезни, против которых доктора бессильны. — Она посмотрела (как мне показалось, холодно) на тело, тяжело дышавшее на огромной кровати. — К счастью, некоторые из таких болезней не заразны. — Она посмотрела на даму. — Так что в этом смысле вам нечего бояться. — Сказав это, она обвела взглядом и слуг.
     — Сколько я вам должна? — спросила жена.
     — Сколько сочтете нужным, — сказала доктор. — Я не смогла ничем помочь. Может быть, вы полагаете, что я ничего не заслужила.
     — Нет-нет, что вы. Прошу вас — Дама подошла к бюро у кровати, вытащила оттуда небольшой простой кошелек и протянула его доктору.
     — Вам и в самом деле нужно показаться врачу с вашей рукой, — тихо сказала ей доктор, внимательно разглядывая лицо женщины, ее рот. — Это может означать...
     — Нет, — без промедления сказала дама, отвернувшись. Она быстрыми шагами подошла к ближайшему высокому окну. — Я в полном порядке, доктор. В полнейшем. Спасибо, что пришли. Всего доброго.
     
     Мы взяли портшез, чтобы добраться до дворца, — носильщики пробирались сквозь толпы на улице Ланд. Я складывал свой надушенный платок. Доктор печально улыбнулась. Она на всем обратном пути пребывала в задумчивом, даже мрачном настроении (вышли мы тем же путем, что и вошли, — через частный причал).
     — Ну что, тебя все еще волнуют вредные испарения?
     — Меня так воспитали, хозяйка, и эта предосторожность кажется мне вполне разумной.
     Она тяжело вздохнула и перевела взгляд на толпу.
     — Вредные испарения, — сказала она.
     Мне показалось, что говорит она сама с собой, а не со мной.
     — Те вредные жидкости от насекомых, о которых вы говорили, хозяйка... — начал я, припоминая кое-что из того, о чем говорил хозяин.
     — Да?
     — Можно их извлечь из насекомых и использовать? Я хочу сказать, может ли какой-нибудь убийца изготовить препарат из таких насекомых и дать его жертве? — Я попытался напустить на себя невинный вид.
     Мне показалось, что на лице доктора появилось знакомое мне выражение. Обычно это означало, что сейчас она пустится в долгое и путаное объяснение некоторых сторон медицинской науки, уничтожая все мои мысли и допущения касательно этого предмета. Но на сей раз она как бы оборвала еще не начатую лекцию и, отвернувшись, сказала:
     — Нет.
     Некоторое время мы оба молчали, я слушал поскрипывание и потрескивание плетеного портшеза.
     — А что с рукой госпожи Тунч, хозяйка? — спросил я наконец.
     Доктор вздохнула.
     — Думаю, она была сломана, а потом неумело вправлена, — сказала она.
     — Но поставить на место кость может любой коновал.
     — У нее, вероятно, была радиальная трещина. А с ними возникают осложнения. — Она посмотрела на людей — все они торопились куда-то, торговались, спорили и кричали. — Но ты прав. Жена богача... особенно если в семье есть врач. — Она обвела меня неторопливым взглядом. — Уж она-то должна была получить прекрасное лечение. Но похоже, не получила никакого.
     — Но... — начал было я, но тут меня осенило. — Ну и ну.
     — Вот именно что ну и ну, — сказала доктор. Некоторое время мы оба смотрели на людей вокруг из портшеза, несомого четырьмя носильщиками вверх ко дворцу. Потом доктор вздохнула и сказала:
     — А не так давно у нее была сломана челюсть. И опять она не получила никакого лечения. — Потом она вытащила из кармана своего плаща кошелек, врученный госпожой Тунч, и произнесла слова, совсем ей не свойственные: — Смотри, тут есть питейное заведение. Давай-ка зайдем, выпьем. — Она внимательно посмотрела на меня. — Ты пьешь, Элф?
     — Нет, то есть не по-настоящему, хотя я и выпивал, но...
     Она высунула руку из портшеза. Один из задних носильщиков окликнул передних, и мы остановились точно перед дверями гостиницы.
     — Идем, — сказала она, хлопнув меня по коленке. — Я тебя научу.
     
     6. ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ
     
     Наложница Перрунд, которую на почтительном расстоянии сопровождал евнух из стражи гарема, совершала свою ежедневную утреннюю прогулку — как и обычно, вскоре после завтрака. В этот день она направила свои стопы к одной из высоких башен восточного крыла, откуда, как ей было известно, вел ход на крышу. День стоял ясный, и вид на прилегающие к дворцу территории, шпили и купола города Круф, поля за ним и холмы вдалеке должен был сегодня открываться великолепный.
     — ДеВар, какими судьбами?!
     Главный телохранитель ДеВар сидел на большом покрытом материей стуле — одном из приблизительно двадцати предметов мебели внутри башни. Глаза его были закрыты, подбородок опущен на грудь. Он вскинул голову и оглянулся, моргая. Перрунд села на стул рядом с ним; ее красное платье резко контрастировало с темно-синей материей на стуле. У двери остановился облаченный в белое стражник-евнух.
     ДеВар откашлялся.
     — А, это ты, Перрунд. — Он распрямился и разгладил на себе черный мундир. — Как поживаешь?
     — Рада тебя видеть, ДеВар. Хотя и удивлена, — с улыбкой сказала она ему. — Мне показалось, что ты дремал. Я-то думала, что из всех людей главный телохранитель протектора — последний человек, кто спит днем.
     ДеВар кинул взгляд на евнуха у дверей.
     — Протектор отправил меня отдохнуть утром Ксамиса, — сказал он. — Сейчас дают официальный завтрак в честь делегации из Ксинкспара. Повсюду стражники. Он считает, что я там лишний.
     — Но ты думаешь иначе.
     — Его окружают вооруженные люди. Нельзя быть уверенным в его безопасности только потому, что они стражники. Конечно, я считаю, что должен быть там. Но разве с ним поспоришь? — ДеВар потер глаза.
     — Значит, ты заснул в пику ему?
     — Разве я спал? — невинным голосом спросил ДеВар. — Я задумался.
     — Уж очень глубоко ты задумался. И к какому же выводу пришел?
     — Что я не должен отвечать на столько вопросов.
     — Прекрасное решение. Люди всюду суют свой нос.
     — А ты?
     — Ну, я-то думаю редко. Вокруг столько людей, которые думают (или думают, что думают) гораздо лучше меня. Думать с моей стороны было бы слишком самонадеянно.
     — Я хотел узнать, что тебя привело сюда? Это твоя утренняя прогулка?
     — Да, мне нравится вид с крыши.
     — Нужно запомнить и не садиться здесь в следующий раз, когда мне приспичит подумать.
     — Я меняю маршруты своих прогулок, ДеВар. Так что нигде во дворце ты не можешь чувствовать себя в безопасности. Разве что в своих собственных покоях.
     — Постараюсь запомнить.
     — Хорошо. Думаю, ты теперь счастлив.
     — Счастлив? Это почему?
     — На протектора устроили покушение. Насколько мне известно, ты оказался на месте.
     — А, вот ты о чем.
     — Да, вот я о чем.
     — Да, я оказался на месте.
     — Так ты теперь счастлив? Когда мы с тобой говорили в последний раз, ты выражал разочарование тем, что наемных убийц поубавилось в последнее время, а это, на твой взгляд, неопровержимо доказывало, что мы просто-таки окружены ими.
     ДеВар горько улыбнулся.
     — Да-да. Но нет, я не стал счастливее, моя госпожа.
     — Я так и думала. — Перрунд поднялась. ДеВар тоже встал.
     — Насколько мне известно, протектор сегодня будет в гареме, — сказала она. — Значит, мы увидим тебя?
     — Вероятно.
     — Хорошо. Оставляю тебя с твоими мыслями. — Госпожа Перрунд улыбнулась и направилась к двери, ведущей на крышу. Стражник-евнух последовал за нею.
     ДеВар несколько мгновений наблюдал за ними, потом потянулся и зевнул.
     
     Дворцовая наложница Йалде была фавориткой генерала ЙетАмидуса, который часто вызывал ее в свои покои на территории дворца. Девушка не могла говорить, хотя язык и все остальное, необходимое для речи, у нее было. Она хорошо понимала по-имперски, а местный тассасенский язык — едва-едва. Прежде она была рабыней. Вероятно, в те времена с ней случилось нечто, повредившее ту часть ее мозга, которая отвечала за умение говорить. Но Йалде могла заливаться смехом, стонать и кричать на ложе сладострастия, о чем генерал не уставал рассказывать своим друзьям.
     Йалде сидела на обширном диване рядом с генералом в главной приемной его дома и кормила его пальчиковыми плодами из хрустальной чаши, а он играл ее длинными черными волосами, накручивая пряди на свою крупную руку. Стояла ночь. Банкет, устроенный ЙетАмидусом для тесной компании, длился уже около одного колокола. Гости еще не сняли обеденных одеяний. Кроме ЙетАмидуса присутствовали РуЛойн, брат УрЛейна, БреДелл, врач протектора, начальник стражи ЗеСпиоле, генералы герцог Сималг и герцог Ралбут, а с ними несколько адъютантов и мелких придворных.
     — Нет, там что-то вроде бумажных перегородок, — сказал РуЛойн. — Он, вероятно, прятался за одной из них.
     — Нет, он прятался под потолком, я вам говорю. Вы сами подумайте — там лучшее место. Чуть что — и вот вам пожалуйста. Сверху вниз. Да хоть камень на него, на этого злоумышленника, сверху сбрось. На самом деле ничего тут такого сложного и нет. Любой осел смог бы это сделать.
     — Ерунда. Я вам говорю — стены.
     — ЗеСпиоле должен знать, — сказал ЙетАмидус, прерывая спор РуЛойна и Сималга. — ЗеСпиоле, что скажете?
     — Меня там не было, — сказал ЗеСпиоле, размахивая кубком. — А пока я был главным телохранителем, расписанная палата ни разу не использовалась.
     — Но вы все равно должны знать, — сказал ЙетАми-Дус
     — Конечно, я знаю о ней, — сказал ЗеСпиоле. Он прекратил размахивать кубком ровно на столько времени, чтобы проходящий мимо слуга наполнил его. — Знают о ней многие, вот только никто туда не заходит.
     — Так как же ДеВару удалось остановить этого убийцу из морской компании? — спросил Сималг. У герцога были обширные владения на востоке, но он одним из первых среди старой знати принял сторону УрЛейна во время войны за наследство. Это был высокий, вечно усталый человек с прямыми и длинными каштановыми волосами. — С потолка, верно, ЗеСпиоле? Скажите, что я прав.
     — Из стены, — сказал РуЛойн. — Через картину — портрет, в котором вырезаны глаза!
     — Не могу сказать.
     — Но мы ведь ждем! — возразил Сималг.
     — Это тайна.
     — Правда?
     — Да.
     — Ну вот, — сказал ЙетАмидус. — Оказывается, это тайна.
     — Это протектор сказал или его самодовольный спаситель? — спросил Ралбут. Герцог Ралбут, плотный, но мускулистый, был еще одним из тех, кто рано принял сторону УрЛейна.
     — Вы имеете в виду ДеВара? — спросил ЗеСпиоле.
     — Разве он вам не кажется самодовольным? — спросил Ралбут, отпив из своего кубка.
     — Да, самодовольный, — сказал доктор БреДелл. — И чересчур умный. И не только это.
     — И увертливый, — добавил Ралбут, слегка распуская на своем огромном теле одеяние и стряхивая с него крошки.
     — Попробуйте соблазнить его, — предложил Сималг.
     — Я соблазню вас, — ответил Ралбут Сималгу.
     — У вас ничего не получится.
     — А вы думаете, ДеВар имеет виды на протектора? — спросил ЙетАмидус. — Вы и вправду считаете, что он любитель мужчин? Или это только слухи?
     — Вы никогда не видели его в гареме, — сказал РуЛойн.
     — А ему разрешено там появляться? — спросил БреДелл. Врачу дворца позволялось приходить в гарем только по вызовам, когда мамка гарема не могла справиться.
     — Главный телохранитель? — спросил ЗеСпиоле. — Да. Ему разрешено выбирать из наложниц-служанок. Из тех, что одеты в синее.
     — Вот как, — сказал ЙетАмидус, погладив под подбородком темноволосую девушку, сидящую рядом с ним. — Наложницы-служанки. На ступеньку ниже моей малютки Йалде.
     — Думаю, ДеВар не пользуется этой привилегией, — заметил Ралбут.
     — Говорят, что он особенно близок с наложницей Перрунд, — сказал РуЛейн.
     — Это та, у которой высохшая рука, — добавил ЙетАмидус.
     — Я тоже об этом слышал, — согласился БреДелл.
     — Одна из личных наложниц УрЛейна? — ужаснулся Сималг. — Но вы же не хотите сказать, что он спит с ней? О боги! Пусть бы протектор оставил его в гареме навсегда — в качестве евнуха.
     — Не могу поверить, что ДеВар настолько глуп или несдержан, — сказал БреДелл. — Это, видимо, только рыцарская любовь.
     — А может, они что-то замышляют, а? — предположил Сималг.
     — Я слышал, что он посещает один дом в городе, хотя и не очень часто, — сказал РуЛейн.
     — Дом с девицами? — спросил ЙетАмидус. — Не с мальчиками?
     — С девицами, — подтвердил РуЛейн.
     — Если бы я был девицей, вынужденной принимать такого типа, то запросил бы двойную плату, — сказал Сималг. — От него пахнет какой-то дрянью. Разве вы не замечали?
     — У вас, наверное, нюх на такие вещи, — сказал доктор БреДелл.
     — Может быть, у ДеВара есть особое разрешение от протектора? — сказал Ралбут. — Тайное разрешение укладывать Перрунд в постель.
     — Она же калека! — воскликнул ЙетАмидус.
     — Но все равно красива, — сказал Сималг.
     — Нужно сказать, некоторых привлекают разные калечества, — добавил доктор БреДелл.
     — Возлечь с королевской дамой Перрунд. Кажется, вы пользовались этой привилегией, ЗеСпиоле? — спросил Ралбут.
     — К сожалению, нет, — отозвался ЗеСпиоле. — И не думаю, что ею пользуется ДеВар. Полагаю, между ними существует притяжение умов, а не тел.
     — Что-то уж слишком заумное, — пробормотал Сималг, давая знак слуге налить еще вина.
     — А каких привилегий вам больше всего не хватает, из тех, что связаны с постом главного телохранителя? — спросил Ралбут, разглядывая плод, с которого он снимал кожицу. Он оттолкнул слугу, который попытался было сделать это за него.
     — Мне не хватает ежедневного общества протектора, больше ничего. Это выматывающая работа. Для молодого человека. Мои нынешние обязанности довольно интересны, хотя мне и не приходится иметь дела с послами-убийцами.
     — Бросьте, ЗеСпиоле, — сказал Ралбут, откусывая кусок очищенного плода. Потом он выплюнул косточки, откусил еще и проглотил. Он вытер губы. — Вы ненавидите ДеВара, верно? Он прогнал вас с вашей должности.
     ЗеСпиоле помолчал несколько мгновений.
     — Такое нередко случается, и правильно — вы так не считаете, герцог? — Он обвел взглядом других. — Разве мы все вместе не выгнали старого короля? Но это же было необходимо.
     — Абсолютно, — сказал ЙетАмидус.
     — Угу, — пробормотал БреДелл, засунувший в рот конфету.
     Ралбут кивнул. Сималг вздохнул.
     — Это в первую очередь заслуга нашего протектора, — сказал он. — Остальные только помогали ему.
     — И мы гордимся этим, — сказал ЙетАмидус, хлопнув ладонью по краю ложа.
     — Значит, вы не питаете к нему ненависти? — спросил Ралбут у ЗеСпиоле. — Тогда вы и в самом деле баловень Провидения. — Он покачал головой и ногтем надрезал кожуру еще одного плода.
     — Я ненавижу его не больше, чем вы должны ненавидеть протектора, — сказал ЗеСпиоле.
     Ралбут перестал есть.
     — Почему это я должен ненавидеть протектора? — спросил он. — Я чту УрЛейна и то, что он совершил.
     — Включая и то, что он поместил нас в этот дворец, — сказал Сималг. — Если бы не его милости, мы бы до сих пор ходили среди младших придворных. Мы обязаны великому эдилу не меньше, чем купец, который домогается его подписи на документе... Как это у них называется — на документе о льготах. Чтобы потом повесить эту бумажку к себе на стену, и повыше.
     — Именно, — сказал ЗеСпиоле. — И тем не менее, случись что с протектором...
     — Да не допустит этого Провидение! — вставил ЙетАмидус.
     — .. . то разве не на человека вроде вас, герцог, — представитель знатного рода при прежнем режиме, преданный генералу при новом порядке, — обратит свои взгляды народ в поисках преемника?
     — Опять он за свое, — зевнул Сималг.
     — Этот разговор неприличен, — сказал РуЛойн.
     — Нет, — сказал ЗеСпиоле, глядя на РуЛойна. — Мы должны говорить на подобные темы. Те, кто желает Тассасену и УрЛейну зла, будут наверняка избегать таких разговоров. Вы должны думать о таких вещах, РуЛойн. Вы — брат протектора. Люди, возможно, обратят свои взгляды на вас, если его не станет.
     РуЛойн покачал головой.
     — Нет, — сказал он. — Я поднялся так высоко на гребне его взлета. Люди и без того говорят, что я забрался слишком высоко. — Он бросил взгляд на Ралбута, который смотрел на него широко раскрытыми, ничего не выражающими глазами.
     — О да, — взмахнул рукой Сималг. — Мы, герцоги, категорически против наследования по праву рождения.
     — А где наш хозяин? — спросил ЙетАмидус. — Йалде, будь добра, позови назад музыкантов. У меня от этих разговоров разболелась голова. Нам нужны песни и музыка.
     
     — Вот он.
     — Да вот же. Вот же он.
     — Быстро! Держите его! Держите! Быстро.
     — А-а-а.
     — Слишком поздно.
     — Я выиграл, выиграл, выиграл!
     — Ты опять выиграл! Вы посмотрите только — такой маленький и такой умный! — Перрунд подхватила мальчика здоровой рукой и усадила рядом с собой. Латтенс, сын УрЛейна, извивался ужом от щекотки, потом взвизгнул, нырнул под подол платья наложницы и попытался спрятаться там от ДеВара, который пробежал почти по всей гостевой комнате наружного гарема в тщетной попытке поймать Латтенса. ДеВар подбежал, тяжело дыша и ворча.
     — Где этот мальчишка? — брюзгливо спросил он.
     — Мальчишка? Какой такой мальчишка? — спросила Перрунд, поднеся руку к подбородку. Ее голубые крапчатые глаза невинно смотрели на ДеВара.
     — Ладно, забудем об этом. Мне нужно присесть и отдышаться после погони за этим маленьким плутом. — Когда ДеВар уселся рядом с мальчиком, раздался смешок, туфельки мальчика торчали из-под платья Перрунд. — Это что такое? Это же его туфли. Смотри-ка! — ДеВар ухватил Латтенса за коленку. Послышался приглушенный визг. — Да это же его нога. Наверняка к ней прилагается и все остальное! Ага! Вот и он сам! — Перрунд приподняла полы своего платья, чтобы ДеВар мог пощекотать мальчика, потом подтянула поближе подушку и подсунула ее под Латтенса. ДеВар усадил мальчика на подушку. — Ты знаешь, что бывает с мальчиками, которые выигрывают игру в прятки? — спросил ДеВар. Латтенс смотрел на него широко раскрытыми глазами. Он помотал головой и попытался сунуть большой палец себе в рот. Перрунд перехватила руку мальчика. — Они получают, — прорычал ДеВар, наклонившись к нему, — конфетку!
     Перрунд протянула Латтенсу коробку с засахаренными фруктами. Тот взвизгнул от восторга и потер ладошки, заглядывая в коробку и решая, с чего начать. Наконец он ухватил горсть сладостей.
     Хьюсс, еще одна наложница в красном платье, тяжело уселась на диван напротив Перрунд и ДеВара. Она тоже участвовала в этой игре в прятки. Хьюсс была теткой Латтенса. Ее сестра умерла, рожая мальчика. Случилось это в начале войны за наследство. Хьюсс была полненькой, но гибкой женщиной с непослушными кудрявыми волосами.
     — Уроки у тебя сегодня уже закончились, Латтенс? — спросила Перрунд.
     — Да, — сказал мальчик. Ростом — небольшим — он пошел в отца, а волосы унаследовал от матери — золотистые, с рыжинкой.
     — И что же ты выучил сегодня?
     — Еще кое-что о треугольниках и немного истории — о том, что случилось раньше.
     — Понятно, — сказала Перрунд, поправляя воротничок курточки и приглаживая волосы Латтенса.
     — Там был такой человек по имени Нараджист, — сказал мальчик, слизывая с пальцев сахарную пудру.
     — Нахараджаст, — сказал ДеВар, но Перрунд сделала ему знак — помалкивай.
     — Он посмотрел через трубку на небо и сказал императору... — Латтенс скосил глаза на три сверкающих купола, освещавших комнату. — Пуслиду...
     — Пуйсиду, — пробормотал ДеВар.
     Перрунд недовольно свела брови, взглянув на ДеВара.
     — ... там были большие огненные камни и БЕРЕГИСЬ! — Мальчик, выкрикнув последнее слово, вскочил с места, потом снова сел и наклонился над коробкой со сладостями, приложив один палец к губам. — Но император не послушался, и камни убили его.
     — Ну, это слегка упрощенный взгляд на вещи, — сказал ДеВар.
     — Какая печальная история! — сказала Перрунд, взъерошивая теперь волосы мальчика. — Бедный старый император!
     — Да, — пожал плечами мальчик. — Но потом пришел папа, и все встало на свои места.
     Трое взрослых переглянулись и рассмеялись.
     — Вот уж точно, — сказала Перрунд, забирая у мальчика коробку с конфетами и пряча ее себе за спину. — Тассасен снова мощное государство, правда?
     — Эээ-ээ, — сказал Латтенс, стараясь пролезть за спину Перрунд и дотянуться до коробки.
     — Ну, пожалуй, настало время для истории, — сказала Перрунд, усаживая мальчика. — ДеВар?
     ДеВар сел и задумался.
     — Что ж, это не ахти какая история, но все же история, — сказал он.
     — Тогда рассказывай.
     — Она подходит для мальчика? — спросила Хьюсс.
     — Я расскажу так, что подойдет. — ДеВар распрямил спину, поправил меч и кинжал. — Когда-то, давным-давно была одна волшебная страна, где каждый мужчина был королем, каждая женщина — королевой, каждый мальчик — принцем, а каждая девочка — принцессой. Там не было ни голодных, ни калек.
     — А бедняки были?
     — Это зависит от того, что называть бедностью. С одной стороны — нет, потому что каждый мог иметь все, что ему заблагорассудится, а с другой стороны — да, потому что были среди них такие, которые не хотели иметь ничего. Быть свободными от обладания — вот чего желали их сердца, и они обычно жили в пустыне, в горах, в лесах, в пещерах или на деревьях или просто бродяжничали. Некоторые жили в больших городах. Но если они решали отправиться в странствия, никто им не препятствовал.
     — Они были святые? — спросил Латтенс.
     — Да, можно сказать и так.
     — И все они были красивы, да? — спросила Хьюсс.
     — Зависит от того, что иметь в виду, — извиняющимся тоном сказал ДеВар. Перрунд раздраженно вздохнула. — Некоторые люди видят в уродстве своего рода красоту. А если все красивы, то в уродстве или даже простоте есть некоторая исключительность. Но в целом — да, все они были настолько красивы, насколько того желали.
     — Так много всяких «если» и «но», — сказала Перрунд. — Похоже, в этой стране было много неопределенности.
     — Можно сказать и так, — улыбнулся ДеВар. Пер-РУВД ударила его подушкой. — Иногда, — продолжил ДеВар, — по мере того, как тамошние люди осваивали новые земли...
     — А как называлась эта страна? — прервал его Лат-тенс.
     — Я забыл об этом сказать. Конечно, Богатилия. Так вот, случалось, граждане Богатилии обнаруживали, что целые группы людей живут в их стране как бродяги, то есть как бедняки (или святые), но при этом вовсе не хотят так жить. Эти люди вели такую жизнь по необходимости. У них не было преимуществ, к которым привыкли граждане Богатилии. И скоро отношения с этими людьми стали для народа Богатилии главной заботой.
     — Что-что? У них не было ни войн, ни голода, ни чумы, ни налогов? — спросила Перрунд.
     — Не было. И вообще ничего похожего на последние три.
     — Моя доверчивость подвергается серьезному испытанию, — пробормотала Перрунд.
     — Значит, в Богатилии все были счастливы? — спросила Хьюсс.
     — Так счастливы, как только могли. Люди сами умудрялись делать себя несчастными, как и всегда.
     Перрунд кивнула.
     — Ну вот, теперь похоже на правду.
     — В той земле жили два друга — мальчик и девочка, они были в двоюродном родстве и выросли вместе. Они считали себя взрослыми, а на самом деле все еще были детьми. Они были лучшими друзьями, но часто не соглашались друг с другом. И одно из главных расхождений касалось вопроса о том, что делать, когда в Богатилии объявится одно из этих племен бедняков. Предоставить ли их самим себе или помочь им улучшить их жизнь? И если все-таки помогать, то как именно? Сказать им: «Присоединяйтесь к нам и живите, как мы»? Сказать им: «Оставьте ваш образ жизни, оставьте ваших богов, ваши самые дорогие верования, традиции, которые делают вас такими, какие вы есть»? Или сказать: «Мы решили, что вы должны оставаться в основном такими, как сейчас, мы будем относиться к вам, как к детям, будем давать вам игрушки, которые улучшат вашу жизнь»? И правда, как решить, что лучше?
     Латтенс ерзал и извивался на диване. Перрунд пыталась удержать его на месте.
     — Неужели там и вправду не было никаких войн? — спросил мальчик.
     — Да, — сказала Перрунд, озабоченно глядя на Де-Вара, — ребенку такое, видимо, трудно понять.
     ДеВар печально улыбнулся.
     — Нет, войны там были, но очень короткие и далеко на границах. Но чтобы не быть многословным, я скажу — двое друзей решили испытать справедливость своих доводов. У них был еще один друг — дама, очень похожая на них. К тому же она отличалась необыкновенным умом и красотой, и у нее был подарок, который она готова была вручить любому из них. — ДеВар посмотрел на Перрунд, потом на Хьюсс.
     — Любому из них? — спросила Перрунд, улыбнувшись одними губами. Хьюсс опустила глаза.
     — Она была женщиной широких взглядов, — сказал ДеВар и откашлялся. — И вот мальчик и девочка договорились между собой, что приведут ей свои доводы, и тот, кого она признает проигравшим, уйдет, а второй получит награду.
     — А третий друг, эта дама, знала о странном договоре между этими двумя? — спросила Перрунд.
     — Имена! Как их звали? — спросил Латтенс.
     — Да, как их звали? — спросила Хьюсс.
     — Девочку звали Секрум, а мальчика — Хилити. Имя их прекрасного друга было Лелеерил. — ДеВар посмотрел на Перрунд. — И она не знала об их соглашении.
     — Фу ты, — сказала Перрунд.
     — И вот они втроем встретились в охотничьем домике высоко-высоко в горах.
     — Высоко, как Бездыханная Долина? — спросил Латтенс.
     — Нет, не так высоко, но горы эти были очень крутые, с острыми пиками. И вот...
     — А во что верил каждый из тех двоих? — спросила Перрунд.
     — Во что? Ну, Секрум верила, что всегда нужно вмешиваться или пытаться помочь, а Хилити считал, что лучше оставить людей в покое. Так вот, у них была хорошая еда и хорошее вино, они смеялись, рассказывали всякие истории и шутили. Секрум и Хилити поведали Лелеерил о разнице в своих взглядах и спросили, кто из них прав. Она пыталась сказать, что они оба по-своему правы, что в одном случае может быть прав один, а в другом — другой... Но Секрум и Хилити настаивали, они говорили, что Лелеерил должна выбрать кого-нибудь одного, и она выбрала Хилити, а бедняжке Секрум пришлось оставить охотничий домик.
     — И что же Лелеерил собиралась подарить Хилити? — спросил Латтенс.
     — Кое-что очень сладкое, — сказал ДеВар и как волшебник извлек из своего кармана засахаренный плод. Затем отдал довольному мальчику, который радостно вонзил в него зубы.
     — И что же случилось дальше? — спросила Хьюсс.
     — Лелеерил узнала, что ее подарок был предметом спора, и это обидело ее. Она удалилась на какое-то время...
     — Она была вынуждена удалиться? — спросила Перрунд. — Ведь девушки в цивилизованных обществах, случается, вынуждены это делать, когда природа берет свое?
     — Нет, просто ей хотелось побыть где-то в другом месте, вдали от всех, кого она знала.
     — Она что, ушла и от родителей? — с недоверчивым видом спросила Хьюсс.
     — От всех. И тогда Секрум и Хилити поняли, что, видимо, Лелеерил питала к одному из них более сильные чувства, чем они это себе представляли, и что они поступили плохо.
     — Теперь есть три императора, — внезапно сказал Латтенс, вгрызаясь в сладкий плод. — Я знаю, как их зовут.
     — Т-сс, — сказала ему Перрунд.
     — Лелеерил вернулась, — сказал им ДеВар, — но она обзавелась новыми друзьями там, где была, и она изменилась за время отсутствия, а потому скоро ушла снова, чтобы уже никогда не вернуться. Насколько мне известно, она после этого жила счастливой жизнью. Секрум стала солдатом-миссионером в богатильской армии, сражалась в очень маленьких и очень далеких войнах.
     — Женщина-солдат? — спросила Хьюсс.
     — Что-то вроде. Скорее миссионер или даже шпион, чем солдат.
     Перрунд пожала плечами.
     — Говорят, что балнимы Кваррека все как один женщины.
     ДеВар улыбнулся.
     — И что? — разочарованно спросила Хьюсс. — Это вся история?
     — Пока вся, — пожал плечами ДеВар.
     — Ты хочешь сказать, что есть и продолжение? — поинтересовалась Перрунд. — Расскажи. Неведение — это невыносимо.
     — Пожалуй, расскажу как-нибудь в другой раз.
     — А что насчет Хилити? — спросила Хьюсс — Что стало с ним, когда ушла его кузина?
     Но ДеВар только улыбнулся.
     — Ну и ладно, — обиженно сказала Перрунд. — Ну и держи при себе свою историю.
     — А где находится Богатилия? — спросил Латтенс. — Я знаю географию.
     — Далеко, — ответил ДеВар мальчику.
     — Далеко за морем? — спросил мальчик.
     — Далеко за морем.
     — Дальше Тирска?
     — Гораздо дальше.
     — Дальше Заброшенных островов?
     — О, еще дальше.
     — Дальше, чем... Дрезен.
     — Даже дальше, чем Дрезен. На выдуманной земле.
     — А горы там из сахара? — спросил Латтенс.
     — Там все горы сахарные. А озера из фруктового сока. А дичь там растет на деревьях уже приготовленная. А другие деревья там плодоносят домами, катапультами, стрелами, луками.
     — А в реках там течет, наверное, вино? — спросила Хьюсс.
     — Да. А дома, здания, мосты там из алмазов, золота и всяких драгоценностей.
     — У меня есть щеночек элтара, — сказал Латтенс Де-Вару. — Его зовут Винтл. Хочешь посмотреть?
     — Конечно.
     — Он в саду. В клетке. Сейчас принесу. Идем, — сказал Латтенс, обращаясь к Хьюсс, и потащил ее за руку.
     — Пожалуй, ему все равно пора побегать в саду, — сказала Хьюсс. — Я скоро вернусь с непослушным Винтлом.
     ДеВар и Перрунд смотрели, как женщина с ребенком вышли из комнаты под бдительным взглядом облаченного в белое евнуха, сидевшего на высоком стуле.
     — Ну так вот что я тебе скажу, господин ДеВар, — сказала Перрунд, — хватит тебе уже тянуть время. Расскажи-ка мне о после-убийце, которого ты прикончил.
     ДеВар поведал ей то, что, по его мнению, можно было рассказать о случившемся. Он опустил детали насчет того, как ему удалось так оперативно предотвратить нападение, а Перрунд была слишком вежлива, чтобы настаивать.
     — А как насчет делегации, которая прибыла с послом этой морской компании?
     ДеВар посмотрел на нее встревоженным взглядом.
     — Я думаю, они не знали, что у него на уме. Хотя один, может, и знал. У него был запас снадобий, которые принял убийца, но остальные пребывали в полном неведении. Наивные, ничего не подозревавшие люди, думавшие, что их ждут приключения.
     — Их допрашивали с пристрастием? — тихо спросила Перрунд.
     ДеВар кивнул. Он опустил глаза в пол.
     — Домой вернутся только их головы. Мне сказали, что под конец посланники рады были расстаться с ними.
     Перрунд прикоснулась пальцами к руке ДеВара и тут же отдернула ее, бросив взгляд на евнуха.
     — Виноваты хозяева, пославшие их на смерть, а не ты. Если бы план удался, то их страдания были бы ничуть не меньше.
     — Я знаю. — ДеВар выдавил из себя улыбку. — Может быть, это называется профессиональным отсутствием сострадания. Я научен убивать или калечить как можно быстрее, а не как можно медленнее.
     — Значит, ты не удовлетворен? Совершено покушение, и весьма серьезное. Тебе не кажется, что это опровергает твою теорию о существовании опасности здесь, внутри дворца?
     — Может быть, — неуверенно сказал ДеВар. Перрунд улыбнулась.
     — Тебя это ничуть не успокоило, да?
     — Нет, — признался ДеВар и отвернулся. — Ну разве что немного, да и то скорее потому, что я признал твою правоту. Я буду беспокоиться, что бы ни случилось, и всегда буду ждать наихудшего развития событий. Я не могу не беспокоиться. Беспокойство — мое нормальное состояние.
     — Значит, тебе не стоит беспокоиться из-за того, что ты столько беспокоишься, — сказала она. На губах ее играла улыбка.
     — Ты права. Иначе будет не остановиться.
     — Тут нужен прагматический подход. — Перрунд наклонилась вперед и оперлась подбородком о кулак. — А в чем мораль твоей истории о Секрум, Хилити и Лелеерил?
     ДеВар посмотрел на нее смущенным взглядом.
     — Вообще-то говоря, я не знаю, — признался он. — Мне рассказывали эту историю на другом языке. Она плохо поддается переводу, и... и потом, переводить там нужно было не только язык. Переиначивать некоторые идеи и... привычки и манеры людей, чтобы история стала осмысленной.
     — Ну что ж, тогда тебе это удалось. А эта история — быль?
     — Да, быль, — сказал ДеВар, потом выпрямился на своем стуле и рассмеялся, тряхнув головой. — Да нет, я шучу. Разве такое могло случиться? Можешь сколько угодно крутить самые современные глобусы, разглядывать новейшие карты, можешь доплыть до конца света, но, клянусь, ты нигде не найдешь Богатилии.
     — Вот как, — разочарованно сказала Перрунд. — Значит, ты не уроженец Богатилии?
     — Как можно быть уроженцем страны, которой нет?
     — Но ведь ты уроженец... Моттелоччи, так, кажется?
     — Да, Моттелоччи. — ДеВар нахмурился. — Не помню, чтобы говорил тебе об этом.
     — И там есть горы, да? Это одно из... как же их теперь называют? Полутайные? Да, Полутайные королевства. В течение полугода до них не добраться. Но это маленький рай. Ведь верно?
     — Полу рай. Весной, летом и осенью там прекрасно, а вот зимой — ужасно.
     — Три сезона из четырех — для большинства людей этого вполне достаточно.
     — Но не в том случае, если четвертый сезон длится дольше трех остальных, вместе взятых.
     — И там случилось что-то похожее на твою историю?
     — Возможно.
     — И ты был одним из этих людей?
     — Может быть.
     — Иногда, — сказала Перрунд, выпрямив спину и напустив на лицо раздраженное выражение, — я понимаю правителей: им никак не обойтись без палачей.
     — О, я их всегда понимаю, — тихо сказал ДеВар. — Вот только... — Он словно оборвал себя на полуслове и замер, молча одергивая на себе одежду. Он поднял глаза на темноватые тени, гулявшие по световому куполу под потолком. — Может, у нас есть время сыграть во что-нибудь? Что скажешь?
     Перрунд несколько мгновений молча смотрела на него, потом вздохнула и тоже распрямила плечи.
     — Скажу, что лучше нам, пожалуй, сыграть в «Спор монархов». Ты, видимо, создан для этой игры. Хотя есть и другие, — сказала она, делая знак слуге у дверей вдалеке. — Например, «Лжец» или «Тайна».
     ДеВар откинулся к спинке дивана, глядя на Перрунд, которая смотрела на идущего к ним слугу.
     — А еще «Саботаж», — добавила она. — И «Хвастовство», и «Полуправда», и «Врунишка», и «Господин дезинформатор», и...
     
     7. ДОКТОР
     
     У моего хозяина есть план насчет твоей хозяйки. Маленький сюрприз.
     — Интересно!
     — Но мне больше нравятся большие сюрпризы. А?
     — И мне тоже.
     Последовали и всевозможные другие комментарии и свист с разных концов стола, хотя — задним числом — ничего остроумного.
     — И что ты имеешь в виду? — спросил я. Фолечаро, ученик герцога Валена, только мигнул. Это был коренастый парень с копной каштановых волос, которые не слушались ничего, кроме ножниц. Он был занят чисткой сапог, а остальные из нас были поглощены вечерней трапезой в шатре на Долине Вида. Случилось это в один из дней 455-й Циркуляции. На этой первой остановке старшие слуги и ученики обычно обедали вместе. Хозяин Фолечаро позволил ему присоединиться к нам, но за проступок — а Фолечаро совершал их регулярно — наказал его дополнительной работой. Этим и объяснялась чистка сапог. На следующий день для него были приготовлены древние доспехи, слегка проржавевшие, он должен был выдраить их до того, как мы тронемся в путь.
     — И что это за план? — Я продолжал гнуть свое. — Что может герцогу понадобиться от доктора?
     — Скажем так: у него есть подозрения, — сказал Фолечаро, постучав себя по носу щеткой.
     — Насчет чего?
     — У моего хозяина тоже есть подозрения, — сказал Юнур, разламывая пополам кусок хлеба и подбирая подливку на своей тарелке.
     — Вот уж в самую точку, — неторопливо произнес Эплин, паж начальника стражи Адлейна.
     — Есть-есть, — мрачно настаивал Юнур.
     — Он по-прежнему проверяет на тебе свои новые идеи, Юнур? — спросил один из пажей. Он повернулся к другим. — Как-то раз мы видели Юнура в банях...
     — Только один!
     — В каком это было году?
     — Так вот, — продолжил паж, — видели бы вы, какие на нем шрамы. Уж можете мне поверить, Но л йети для него хуже зверя!
     — Он всему меня учит! — сказал Юнур, вставая. В глазах его сверкнули слезы.
     — Заткнись, Юнур, — сказал Джоллис. — Чего тебя так трогает вся эта болтовня? — Невысокий, но довольно изящный, старше всех нас, Джоллис был пажом герцога Ормина, у которого служила доктор после семьи торговцев Мифели и до того, как король призвал ее на службу к себе. Юнур снова сел, бормоча что-то себе под нос — Так какие планы, Фолечаро? — спросил Джол-лис.
     — Забудем об этом, — сказал Фолечаро. Он начал насвистывать и демонстративно погрузился в чистку сапог, а через некоторое время стал говорить с сапогами, словно хотел убедить их чистить самих себя.
     — Этот мальчишка невыносим, — сказал Джоллис и взял кубок с разведенным вином — ничего крепче нам не разрешалось.
     
     Немного спустя после ужина мы с Джоллисом гуляли по краю лагеря. Впереди и по обеим сторонам от нас тянулись холмы. Сзади, за входом в долину Вида, где-то далеко-далеко за ближним кругом Кратерного озера, в разноцветных огненных сполохах медленно заходил Ксамис, погружаясь за изогнутую кромку моря.
     Облака, улавливающие частично затухающий свет Ксамиса, а частично — позднее утреннее сияние Зигена, были залиты золотом с одной стороны и красным, охрой, киноварью, оранжевым, алым... настоящее буйство цветов. Мы брели мимо готовящихся к ночлегу животных. У некоторых из них (в основном у хавлов) были мешки на головах. У животных поизящнее на глазах имелись шоры, а лучшие размещались в походных стойлах. У самых мелких животных глаза были закрыты первым подвернувшимся под руку тряпьем. Один за другим ложились они на землю и засыпали. Мы с Джоллисом, курившим длинную трубку, шли среди них. Он был моим старейшим и лучшим другом еще со времен моей — очень недолгой — службы у герцога, перед тем как меня послали в Гаспид.
     — Возможно, это просто болтовня, — сказал он. — Фолечаро нравится звук собственного голоса, и еще ему нравится делать вид, будто он знает что-то такое, что неизвестно другим. Я бы не стал об этом беспокоиться, но если ты считаешь, что тебе следует сообщить об этом твоей хозяйке, то, конечно, так и надо поступить.
     — Так, — сказал я.
     Я припоминаю (оглядываясь на себя тогдашнего, неискушенного юнца, теперь, из умудренной зрелости), что сомневался, как мне поступить. Герцог Вален был влиятельным человеком и большим интриганом. Таких людей лучше не иметь врагами кому-нибудь вроде доктора, но мне приходилось думать о своем настоящем хозяине, а не только о хозяйке. Не говорить никому из них? Или одному. Но если одному, то кому именно? Или обоим?
     — Послушай, — сказал Джоллис, остановившись и повернувшись ко мне (мне показалось, что он выждал момент, когда вокруг никого не оказалось, прежде чем сообщить мне последние сведения). — Если это поможет — я слышал, что Вален послал кого-то в Экваториальную Кускерию.
     — Кускерию?
     — Да. Ты знаешь о ней?
     — Вроде как знаю. Это, кажется, порт, да?
     — Порт, город-государство, святилище морской компании, логово морских чудищ, если верить некоторым людям... но дело в том, что это едва ли не самая северная точка, куда доходят люди из южных земель, и у них там, по слухам, немало посольств и миссий.
     — Да?
     — Так вот, один из людей герцога Валена был послан в Кускерию найти там кое-кого из Дрезена.
     — Из Дрезена! — сказал я. Потом понизил голос, потому что Джоллис нахмурился и оглядел огромные тела спящих животных. — Но зачем?
     — Понятия не имею, — сказал Джоллис.
     — А сколько времени нужно, чтобы добраться до Кускерии?
     — На дорогу туда уходит около года. Но говорят, что обратно возвращаются быстрее. — Он пожал плечами. — Ветра.
     — Не близкий путь, чтобы отправлять кого-то, — недоуменно сказал я.
     — Я знаю, — сказал Джоллис. Он пососал трубку. — Мой хозяин думал, что это связано с торговлей. Ты же знаешь, люди всегда надеются разбогатеть на пряностях, или снадобьях, или новых фруктах, или чем-нибудь таком, если им удастся провезти этот товар в обход морских компаний и избежать штормов, но, понимаешь, потом мой хозяин узнал, что посланник Валена ищет одного человека.
     — Да?
     — Гм-м. — Джоллис остановился лицом к заходящему Ксамису, оно приобрело рубиновый оттенок в свете закатного облака, словно охваченного пламенем. — Хороший закат, — сказал он, глубоко затягиваясь.
     — Очень, — сказал я, даже не глядя в ту сторону.
     — Но лучшие закаты, конечно же, были во время падения империи. Ты об этом не думал?
     — Да? Ну да, естественно.
     — Провидение вознаградило нас за гнев небес, — задумчиво сказал Джоллис, хмуро устремив глаза в чашечку своей трубки.
     — Да? Ну конечно.
     «Кому сказать? — думал я. — Кому же сказать?.. »
     
     Хозяин, каждый день доктор посещала короля во время Циркуляции из Гаспида в Ивенир, потому что нашему монарху досаждали боли в спине.
     Король Квиенс лежал на кровати, а доктор сидела на ее краю.
     — — Если она действительно так болит, вы должны дать ей покой, государь, — сказала она ему.
     — Покой? — сказал король, переворачиваясь на живот. — Как я могу дать ей покой? Глупая, ведь это же Циркуляция. Если я дам себе покой, то и остальные встанут на месте, и к тому времени, когда мы доберемся до Летнего дворца, нужно будет возвращаться обратно.
     — Ваше величество могло бы лежать на спине в своей карете, — сказала доктор, вытаскивая рубашку короля из его ездовых рейтуз и обнажая мощную, мускулистую спину.
     — Это тоже больно, — сказал он в подушку.
     — Может быть, поначалу и будет немного больно, но вы быстро почувствуете улучшение. А если будете ехать верхом, то вам станет еще хуже.
     — Эти проклятые кареты — они раскачиваются туда-сюда, а колеса все время попадают в ямы и рытвины. Дороги явно стали гораздо хуже, чем в прошлом году. Вистер?
     — Ваше величество? — Толстый камердинер тут же оказался у кровати короля.
     — Пусть кто-нибудь узнает, кто отвечает за содержание этих дорог. Достаточно ли собирается налогов? Если да, то расходуются ли эти деньги на ремонт, а если нет, то куда они уходят?
     — Слушаюсь, ваше величество. — Вистер быстрым шагом вышел из шатра.
     — Герцоги мошенничают со сбором налогов, Восилл, — вздохнул король. — Ну, или их сборщики. У них слишком много власти, будь они прокляты. Я считаю, что слишком много сборщиков приобрели себе баронские поместья с титулами.
     — Вы абсолютно правы, государь, — сказала доктор. 
     — Да, я думал учредить еще какие-нибудь... на городских уровнях... как их...
     — Советы, государь?
     — Да, советы, в которые входили бы ответственные граждане. Они бы для начала наблюдали за дорогами, за городскими стенами и все такое. За подобными вещами у них душа болит больше, чем у герцогов, которых заботят только собственные дома и количество дичи в их лесах.
     — Прекрасная мысль, государь.
     — Да, я тоже так думаю. — Король повернул голову и взглянул на доктора. — У вас они тоже есть, верно?
     — Советы, государь?
     — Да. Я помню, вы мне о них говорили. Вероятно, сравнивали нашу отсталую систему с вашей, и сравнение было не в нашу пользу, это уж точно.
     — Неужели я сравнивала, государь?
     — Сравнивали, сравнивали, Восилл.
     — Действительно, наше государственное устройство позволяет поддерживать дороги в хорошем состоянии, признаю.
     — Но если я отберу власть у баронов, то они будут недовольны, — мрачно сказал король.
     — А вы, государь, сделайте их эрцгерцогами или дайте им другое вознаграждение.
     Король задумался.
     — Какое другое?
     — Не знаю, государь. Вы могли бы что-нибудь придумать.
     — Да, мог бы, — сказал король. — Но если я дам власть земледельцам, торговцам и всем прочим, то им этого покажется мало.
     Доктор продолжала массировать спину короля.
     — Мы говорим, что лучше предотвратить, чем лечить, — сказала она ему. — О теле нужно заботиться до того, как с ним произойдет что-нибудь нехорошее. Вы должны давать себе покой, прежде чем от усталости не свалитесь с ног, вы должнны поесть до того, как голод одолеет вас.
     Король нахмурился, а руки доктора продолжали двигаться по его телу.
     — Если бы все было так просто, — сказал он, вздохнув. — Я думаю, что если в теле можно поддерживать здоровье такими простыми средствами, то оно устроено гораздо проще по сравнению с государством.
     Мне показалось, что эти слова немного задели доктора.
     — Тогда я довольна тем, что на моем попечении находится ваше тело, а не ваша страна, государь.
     — Я и есть моя страна, — строго сказал король, хотя выражение его лица не соответствовало его тону.
     — Тогда, государь, радуйтесь, что ваше королевство пребывает в лучшем состоянии, чем его король, который не хочет лежать в карете, как это сделал бы любой благоразумный монарх.
     — Не разговаривайте со мной как с ребенком, Восилл! — громко сказал король, поворачивая к ней голову. — Ой! — сказал он — на лице его появилась гримаса боли, и он снова упал головой на подушку. — Вы не можете понять (видимо, из-за того, что вы — женщина), что в карете у вас нет возможности маневра. Карета занимает всю дорогу. А человек верхом может объезжать все неровности на дороге.
     — Понимаю, государь. И тем не менее факт остается фактом: вы весь день проводите в седле, вас трясет, и маленькие подушечки между вашими позвонками сжимаются и ущемляют нервы. От этого и возникают боли в спине. Если же вы будете лежать в карете, то, как бы вас ни трясло, вам станет гораздо лучше.
     — Послушайте, Восилл, — раздраженным тоном сказал король, приподнимаясь на локте и поднимая взгляд на доктора, — как, по-вашему, это будет выглядеть, если король пересядет из седла в карету и разляжется среди надушенных дамских подушек, словно какая-нибудь изнеженная наложница? Что это будет за монарх? А? Не смешите меня. — Он снова осторожно улегся на живот.
     — Я так думаю, ваш отец никогда ничего подобного не делал, государь.
     — Нет, он... — начал было король, но прежде чем продолжить, окинул доктора подозрительным взглядом. — Нет, не делал. Конечно же нет. Он ехал в седле. И я останусь в седле. Я буду скакать верхом и мучиться от боли, потому что именно этого от меня и ждут. Вы снимаете боли у меня в спине, потому что именно этого ждут от вас. Занимайтесь своим делом, доктор, и прекратите эту дурацкую болтовню. И да спасет меня Провидение от женской глупости! Ой! Осторожнее!
     — Я должна выяснить, где у вас болит, государь.
     — Ну, так вы уже нашли! А теперь делайте то, что должны делать, то есть избавить меня от боли. Вистер! Вистер!
     К королю подошел другой слуга.
     — Он только что вышел, ваше величество.
     — Музыку, — сказал король. — Я хочу слушать музыку. Позовите музыкантов.
     — Слушаюсь, ваше величество. — Слуга собрался было идти, но король щелкнул пальцами, и слуга тут же вернулся к нему.
     — Ваше величество?
     — И вина.
     — Слушаюсь, ваше величество.
     
     — Какой великолепный закат, правда, Элф?
     — Да, хозяйка. Провидение вознаграждает нас за гнев небес, — сказал я, вспомнив слова Джоллиса (я был уверен, что он тоже позаимствовал их у кого-то).
     — Наверно, в этом что-то есть, — согласилась доктор. Мы сидели на широкой передней скамейке фургона, ставшего нашим домом. Я занимался подсчетами. Из последних шестнадцати дней одиннадцать я спал в повозке (а остальные пять размещался со старшими пажами и учениками в домах, если мы останавливались на ночлег в городах), и, вероятно, мне придется спать в ней еще семь дней из десяти, пока мы не доберемся до города Леп-Скатачейса, где проведем пол-луны. После этого повозка станет моим домом на восемнадцать дней из двадцати двух, пока мы не доберемся до Ивенаджа. А может быть, и на девятнадцать, если в дороге встретятся какие-нибудь трудности и мы задержимся.
     Доктор отвернулась от заката и поглядела на дорогу, усаженную высокими деревьями, росшими из песчаной почвы с обеих сторон. Впереди, над качающимися верхушками огромных карет, в воздухе висела оранжевато-коричневая дымка.
     — Мы уже почти добрались?
     — Почти, хозяйка. Это самый длинный дневной переход — что в одну, что в другую сторону. Разведчики скоро доберутся до места привала, авангард начнет разбивать шатры и ставить полевые кухни. Переход длинный, но говорят, что за счет этого мы экономим целый день.
     Впереди ехали величественные кареты и фургоны королевского дома. Непосредственно перед нами двигались два хавла, их широкие плечи и крупы раскачивались из стороны в сторону. Доктор отказалась от кучера. Она хотела сама держать кнут (хотя пользовалась им мало). А это означало, что мы сами должны были каждый вечер кормить животных и заботиться о них. Мне это вовсе не нравилось, хотя у моих приятелей, пажей и учеников, было на сей счет другое мнение. До этого дня доктор брала на себя большую, чем я ожидал, часть этой грязной работы, но у меня вызывала неприязнь и та малая часть, что доставалась мне. Мне было трудно поверить, что она не видит, как выставляет нас обоих в глупом виде, занимаясь такими унизительными вещами.
     Она снова обратила свой взгляд к заходу. На щеке заиграл лучик света, окрасив кожу в цвет золота. Волосы, свободно ниспадавшие на плечи, отливали матовыми бликами цвета тускловатого рубина.
     — Вы еще были в Дрезене, когда с небес упали камни?
     — Что? Ах, да. Я уехала из дома два года спустя. — Казалось, она задумалась, даже опечалилась.
     — А вы случайно добирались не через Кускерию, хозяйка?
     — Да, Элф, через Кускерию, — сказала доктор, лицо ее прояснилось, когда она повернулась ко мне. — Тебе об этом известно?
     — Кое-что, — сказал я, и во рту у меня стало сухо. Я не знал, сказать ли ей о том, что я слышал от пажа Валена и от Джоллиса. — Оттуда до нас далеко?
     — На дорогу уходит не меньше полугода, — сказала доктор, кивая. Она улыбнулась, подняв голову к небу. — Очень жаркое место, много растительности, высокая влажность, полно разрушенных храмов и различных странных животных — некоторые древние секты считают их священными. Воздух насыщен запахами пряностей, а когда я там оказалась, ночь была в полном разгаре — и Ксамис и Зиген оба давно зашли почти одновременно, в дневном небе были Джидульф, Джейрли и Фой, а Ипарин пребывал в зоне затмения, и потому примерно в течение колокола на небе сияли только звезды, освещавшие город и море. И все животные выли в этой темноте, и я из своей комнаты хорошо слышала бушующее море, хотя на самом деле темно не было — воздух был пронизан серебристым светом. Люди молча стояли на улицах и смотрели на звезды, словно с облегчением проникаясь мыслью, что их существование — не миф. Я в тот момент была не на улице, я была... в тот день я познакомилась с очень милым капитаном морской компании. Очень красивым, — сказала она, вздохнув.
     В этот миг она была похожа на молоденькую девочку (а я — на ревнивого мальчика).
     — И ваш корабль доставил вас оттуда прямо сюда?
     — Нет-нет. После Кускерии было еще четыре перехода: до Алайла на баркентине «Лик Джейрли», принадлежащей морской компании, — сказала она и широко улыбнулась, глядя перед собой. — Потом оттуда до фуоллаха на триреме, представь... этот корабль был из фаросси, бывший имперский флот, потом по суше до Оска, а оттуда до Иллерна на ксинкспарском торговом судне. И наконец, до Гаспида на галионе, принадлежащем торговому дому Мифели.
     — Все это звучит очень романтично, хозяйка. Она улыбнулась, но как-то печально.
     — Конечно, случались лишения и всякие неприятности, — сказала она, похлопывая по голенищу своего сапожка, — раз или два приходилось вытаскивать этот старый кинжал, но теперь, оглядываясь назад, я могу сказать: да, это было романтично. Очень. — Она глубоко вздохнула, потом повернулась и посмотрела в небо, прикрыв козырьком ладони глаза от света Зигена.
     — Джейрли еще не взошел, хозяйка, — тихо сказал я и сам удивился тому, какой холод пронизывает меня изнутри. Она странно посмотрела на меня.
     Наконец здравый смысл вернулся ко мне. Хотя во время моей болезни во дворце она и сказала, что мы должны быть друзьями, однако по-прежнему оставалась моей хозяйкой, а я — ее слугой и учеником. Но кроме хозяйки у меня был еще и хозяин. Не исключаю: ничто из того, что я мог узнать у доктора, для моего хозяина не было в новинку, так как у него имелось много источников информации, но полной уверенности в этом у меня не было, а потому я считал себя обязанным выведывать все, что удастся, ведь любая мельчайшая подробность могла оказаться полезной.
     — И по этой причине — я имею в виду ваше путешествие из Иллерна в Гаспид на корабле клана Мифе-ли — вы оказались на службе у Мифели?
     — Нет, это было простое совпадение. После прибытия сюда я некоторое время помогала морякам в лазарете, а потом одному из молодых Мифели понадобилась помощь. Он плыл на корабле и, приближаясь к родной гавани, подал сигнал на Сторожевые острова. Собственный доктор клана Мифели страдал от морской болезни и не мог подняться на борт, чтобы отправиться навстречу галиону. Поэтому главный врач лазарета рекомендовал меня Прелису Мифели, и на галион отправилась я. Молодой человек выжил, корабль вернулся в порт, и меня прямо там, в порту, сделали главным семейным врачом Мифели. Старик Мифели быстро принимает решения.
     — А их прежний доктор?
     — Был отправлен на покой. — Она пожала плечами. Некоторое время я смотрел на крупы двух хавлов.
     Один из них обильно унавоживал дорогу. Горячий навоз исчез под колесами нашего фургона, обдав нас своими парами.
     — О ужас, какой отвратительный запах, — сказала доктор.
     Я прикусил язык. То была одна из причин, по которой люди, обязанные ухаживать за скотиной, старались по возможности держаться от этих животных подальше.
     — Хозяйка, можно я задам вам вопрос? Она помедлила, прежде чем ответить.
     — Ты уже и без того назадавал мне столько всяких вопросов, Элф, — сказала она, удостоив меня лукавым, веселым взглядом. — Насколько я понимаю, ты собираешься задать вопрос, который я могу счесть дерзким?
     — Гм-м.
     — Спрашивай, молодой Элф. Я ведь всегда могу сделать вид, что не расслышала.
     — Я вот размышляю, хозяйка, — сказал я, чувствуя неловкость и внезапно покраснев, — а почему вы оставили Дрезен?
     — Ах вот что, — сказала она и, взяв кнут, помахала им над спинами хавлов, едва пощекотав его кончиком их шеи. Потом скользнула по мне взглядом. — Отчасти потому, что мне захотелось приключений, Элф. Просто из желания отправиться туда, где не бывал никто из тех, кого я знаю. А отчасти для того, чтобы уехать и забыть одного человека. — Она весело, ослепительно улыбнулась мне, а потом снова устремила свой взгляд на дорогу. — У меня была несчастная любовь, Элф. А я упрямая. И гордая. Твердо решив уехать и сообщив, что собралась на другой конец света, я уже не могла — и не хотела — менять решения. Вот так я дважды причинила себе боль — один раз встретив не того человека, а второй раз проявив упрямство (даже после того, как успокоилась) и не пожелав отступить от слова, данного в приступе уязвленной гордости.
     — Это был тот, кто подарил вам кинжал, хозяйка? — спросил я, уже ненавидя этого человека и завидуя ему.
     — Нет, — сказала она, издав то ли фырканье, то ли смешок, совсем не женский звук, как мне показалось. — Он меня и без того достаточно ранил, чтобы носить еще напоминание о нем. — Она кинула взгляд на свой кинжал, который, как всегда, был заткнут у нее за голенище правого сапога. — Этот кинжал — подарок от... государства. Некоторые украшения на кинжале были подарены мне другим другом. Тем, с которым я ожесточенно спорила. Обоюдоострый подарок.
     — И о чем вы спорили, хозяйка? — спросил я, оглянувшись.
     — О разном, о разных сторонах одного и того же. Имеет ли право сильный навязывать свои ценности другим. — Она посмотрела на меня — на моем лице читалось недоумение. — Ну, и мы спорили обо всем этом.
     — Об этом, хозяйка? — спросил я, оглядываясь.
     — Об... — Она, казалось, оборвала себя на полуслове. — О Гаспиде, об империи. Обо всем этом другом полушарии. — Она пожала плечами. — Не буду утомлять тебя деталями. В конце концов я уехала, а он остался, хотя до меня дошли слухи, что после моего отплытия он тоже покинул страну.
     — И вы не жалеете, что прибыли сюда, хозяйка?
     — Нет, — сказала она, улыбнувшись. — Большую часть пути в Кускерию жалела, но, когда я пересекла экватор, произошли перемены. Такое, говорят, часто случается. А с тех пор не пожалела ни разу. Я по-прежнему скучаю по семье, по друзьям, но не жалею, что приняла такое решение.
     — А как вы думаете, хозяйка, вы вернетесь домой?
     — Понятия не имею, Элф. — На ее лице было выражение надежды и беспокойства. Тут она улыбнулась еще раз. — Ведь я врач короля. Я бы сочла, что плохо делаю свое дело, если бы он позволил мне вернуться. Может быть, он заставит меня ухаживать за ним, пока не состарится или пока не разочаруется во мне, потому что у меня появятся усики над верхней губой, волосы на голове поредеют, и появится дурной запах изо рта. И тогда он прикажет отрубить мне голову, потому что я слишком часто его перебиваю. А тогда, возможно, его доктором станешь ты.
     — Что вы, хозяйка. — Кроме этих слов, другие не пришли мне в голову.
     — Не знаю, Элф, — призналась она мне, — я не уверена, стоит ли мне строить какие-то планы. Подожду, посмотрю, куда меня уведет судьба. Если Провидение, или то, что мы называем этим словом, вынудит меня остаться, то я останусь. Если же это Провидение позовет меня назад в Дрезен, я вернусь в Дрезен. — Она повернула ко мне голову с выражением, которое ей, видимо, казалось заговорщицким, и сказала: — Кто знает, может, судьба поведет меня через ту же самую Экваториальную Кускерию. Возможно, я снова увижу моего красавца — капитана морской компании. — Она подмигнула мне.
     — А Дрезен сильно пострадал от камнепада с небес? — спросил я.
     Она, казалось, не обратила внимания на мой тон, а я опасался, не звучит ли мой голос слишком уж холодно.
     — Больше, чем Гаспидус, — сказала она. — Но гораздо меньше, чем внутренние области империи. Один город на дальнем северном острове был почти полностью стерт с лица земли волной, которая убила больше десяти тысяч человек. Было также уничтожено несколько кораблей, и урожаи в следующие два-три года упали, отчего застонали землепашцы, — но землепашцы и так вечно стонут. Нет, мы отделались сравнительно легко.
     — И как вы считаете, хозяйка, это была кара богов? Некоторые говорят, что Провидение за что-то наказало нас или всю империю. Другие считают, что это сделали старые боги и что они возвращаются. Как вы думаете?
     — Я думаю, возможно все, Элф, — задумчиво сказала доктор. — Хотя в Дрезене есть люди — философы, — у которых находится более прозаическое объяснение.
     — Какое, хозяйка?
     — Они считают, что такое случается без всяких причин.
     — Без всяких причин?
     — Да. Никаких причин, чистая случайность. Я поразмыслил над этими словами.
     — А как они считают — есть ли добро и зло? Верно ли, что кто-то заслуживает уничтожения, а кто-то — всего лишь наказания?
     — Меньшинство скажет, что таких понятий вообще нет. Но большинство согласно с тем, что они есть, правда, существуют только в наших умах. Сам мир без нас не признает таких вещей, поскольку это и не вещи на самом деле, а идеи, а потому в мире не было идей, пока не появился человек.
     — Значит, они думают, что Человек не был создан одновременно с миром?
     — Именно так. По крайней мере, человек разумный.
     — Так значит, они зигенисты? Они считают, что нас создало Малое Солнце?
     — Некоторые так и говорят. Они утверждают, что люди когда-то ничем не отличались от обычных животных и тоже засыпали с заходом Ксамиса, а поднимались с восходом. Некоторые думают, что мы — это только свет, что свет Ксамиса цементирует мир как некую идею, как необыкновенно сложную мечту, а свет Зигена делает из нас мыслящих существ.
     Я попытался понять эту странную концепцию, и мне уже начало казаться, что она не очень-то отличается от обычных верований, но тут доктор внезапно спросила у меня:
     — А во что веришь ты, Элф?
     Она повернулась ко мне, цвет ее лица стал нежно-смуглым. Лучи Зигена играли в прядях ее рыжих, чуть курчавых волос.
     — Я? Да в то же, во что и все остальные люди, хозяйка, — сказал я, но тут же подумал, что она — уроженка Дрезена, где у людей довольно странные представления о мире, и, возможно, она верит во что-то другое. — Я имею в виду здешних людей, жителей Гаспидуса...
     — Да, но во что веришь ты лично?
     Я хмуро скосился на нее — выражение ее лица, вежливое и мягкое, явно не заслуживало такого взгляда. Неужели доктор и в самом деле думает, что каждый верит в свое? Люди верят в то, во что им сказано верить, во что им велит верить здравый смысл. Если ты, конечно, не иностранец или не философ.
     — Я верю в Провидение, хозяйка.
     — Но говоря о Провидении, ты на самом деле имеешь в виду бога?
     — Нет, хозяйка. Я не верю ни в каких старых богов. И никто больше не верит. То есть никто из здравомыслящих. Провидение — это власть закона, хозяйка, — сказал я.
     Я пытался не оскорбить ее, чтобы она не подумала, будто я говорю с ней как с ребенком. Я уже сталкивался с некоторой наивностью, свойственной доктору, и объяснял это плохим знанием жизни в чужой для нее стране, но вот прошел почти год, и все еще оставалось немало вещей, на которые мы вроде бы смотрели в одном свете и под одним углом, однако видели каждый по-своему.
     — Законы Природы определяют устройство физического мира, а законы Человека определяют устройство общества.
     — Гм-м, — сказала она с выражением то ли задумчивым, то ли с изрядной долей скептицизма.
     — Одни законы вырастают из других, как растения — из почвы, — добавил я, вспомнив уроки естественной философии (мои решительные и настойчивые попытки никак не воспринимать те знания, которые я рассматривал как полностью неприемлемые, явно не увенчались полным успехом).
     — А это не так уж сильно отличается от представления о том, что свет Ксамиса упорядочивает большую часть мира, а свет Зигена просвещает человечество, — сказала она, снова повернув свой взгляд к заходу.
     — Видимо, так, хозяйка, — согласился я, с трудом следуя за ее мыслями.
     — Хм. Все это очень интересно.
     — Да, хозяйка, — покорно сказал я.
     
      Адлейн: Герцог Вален. Как всегда, рад вас видеть. Добро пожаловать в мой скромный шатер. Прошу вас. 
      Вален: Адлейн. Хотите вина? Перекусить? Вы ели?
      В: Стаканчик, с вашего позволения.
      А: Вино. Я, пожалуй, тоже выпью. Спасибо, Эплин. Значит, у вас все в порядке?
      В: Вполне. А у вас?
      А: Отлично.
      В: Я вот подумал, не могли бы вы?..
      А: Что, Эплин? Да, конечно. Эплин, а ты не?.. Я тебя позову... Ну вот, Вален, теперь здесь никого нет. В: Гм-м. Отлично. Эта доктор. Восилл.
      А: Опять она, дорогой герцог? У вас это становится наваждением. Неужели вы и в самом деле находите ее такой интересной? Может быть, вам стоит сказать ей? Может, она предпочитает стариков?
      В: Мудрость, которая приходит с годами, высмеивают только те, кто не надеется ее обрести, Адлейн. Вам известна суть моего недовольства.
      А: К сожалению, нет, герцог.
      В: Но вы сами говорили мне о своих сомнениях. Вы проверили ее записи — нет ли в них какой-нибудь шифровки или чего-нибудь такого?
      А: Я думал об этом. Я решил не делать этого напрямую.
      В: Может быть, вам стоит сделать это, и как раз напрямую. Она колдунья. Или шпионка. Одно из двух.
      А: Понимаю. А каким неведомым старым богам или иным демонам она служит? Или какому хозяину?
      В: Не знаю. Мы не узнаем, пока не допросим ее.
      А: Ага. Вы хотите, чтобы это произошло?
      В: Я знаю, что это маловероятно, пока король осыпает ее милостями, хотя это не будет длиться вечно. В любом случае есть всякие способы. Она может просто исчезнуть и подвергнуться допросу... неофициально, так сказать.
      А: Нолиети?
      В: Я... не обсуждал это с ним напрямую, но знаю, что он будет более чем счастлив сделать это. У него есть сильное подозрение, что она помогла умереть одному из допрашиваемых.
      А: Да, он говорил мне об этом.
      В: Вы собирались предпринять что-нибудь?
      А: Я сказал, что ему следует быть осторожнее.
      В: Гм-м. В любом случае, ее можно разоблачить таким образом, хотя это и будет рискованно, а потом придется ее убить. На действия по дискредитации доктора перед королем может уйти больше времени, а если придется торопиться, то опасности будут ничуть не меньше, чем при реализации первого варианта.
      А: Вы, похоже, немало размышляли над этим делом.
      В: Конечно. Но если мы решим допросить ее в обход короля, то нам не обойтись без помощи начальника стражи.
      А: Видимо, так.
      В: Так что же? Вы участвуете?
      А: Каким образом?
      В: Дадите людей, может быть?
      А: Пожалуй, нет. Может получиться так, что части стражников придется драться против своих товарищей. А из этого ничего хорошего не выйдет.
      В: Ну, тогда иным образом?
      А: Иным образом?
      В: Черт вас побери, вы прекрасно знаете, о чем я говорю!
      А: Закрыть глаза? Не заметить? Что-нибудь в этом роде?
      В: Да, в этом.
      А: Грех небрежения предпочтительнее греха деяния.
      В: Называйте это как хотите. Действия или отсутствие действий, о которых мне должно быть известно. А: Что ж, это возможно. В: И не больше? Всего-навсего возможно?
      А: А вы собирались сделать это в скором времени, дорогой герцог?
      В: Возможно.
      А: Ха! Теперь вы понимаете, что, если вы не...
      В: Я не имею в виду сегодня или завтра. Я ищу взаимопонимания на тот случай, если это станет необходимым, чтобы подобный план можно было выполнить без промедлений.
      А: Ну, если мне докажут, что дело не терпит отлагательств, тогда весьма вероятно.
      В: Хорошо. Так-то лучше. Наконец-то. Слава Провидению, вы...
      А: Но я должен быть уверен, что в противном случае жизнь монарха окажется под угрозой. Доктор Восилл назначена самим королем. Действия против нее могут рассматриваться как действия против нашего возлюбленного Квиенса. Его здоровье находится в ее руках, возможно, не меньше, чем в моих. Я в меру своих скромных сил делаю все возможное, чтобы не подпустить к королю убийц и всех прочих, кто может желать королю зла, тогда как она борется с болезнями, возникающими внутри него.
      В: Да-да, я знаю. Она близка к королю. Он зависит от нее. Но когда ее влияние на короля достигнет своего пика, действовать будет поздно. Тогда мы сможем только действовать с целью ускорить ее падение. Но не исключено, что будет уже поздно.
      А: Вы думаете, она собирается убить короля? Или хочет влиять на него? Или она просто шпионит и передает секретные сведения другой державе?
      В: В ее задачу может входить и то, и другое, и третье, в зависимости от ситуации.
      А: Или ничего.
      В: Кажется, вас это беспокоит меньше, чем я думал, Адлейн. Она прибыла сюда с другого конца света, объявилась в городе всего два года назад, лечила одного купца и одного благородного — обоих очень недолго, — и вот она уже приближена к королю как никто другой! Клянусь Провидением, жена и то проводила бы с ним меньше времени!
      А: Да. Возникает вопрос: исполняет ли она постельные обязанности жены?
      В: Гм-м, думаю, что нет. Спать с собственным врачом как-то не принято, но это вытекает только из неестественности самой ситуации, когда женщина — прежде всего врач. Но я не заметил никаких признаков того, о чем вы говорите. А вам что-нибудь известно?
      А: Я просто хотел узнать, неизвестно ли чего вам.
      В: Гм-м.
      А: Конечно, впечатление таково, что доктор она неплохой. По меньшей мере она не принесла королю никакого вреда, а это, по-моему, гораздо больше того, что ждут от придворного врача. Может быть, лучше оставить ее в покое, пока у нас нет ничего более определенного, чем ваши подозрения, пусть даже в прошлом они нередко оправдывались.
      В: Ну что ж, подождем. Вы сможете установить за ней наблюдение?
      А: Более пристальное, чем сейчас, — нет.
      В: Гм-м. Кроме того, я потратился на сбор данных, которые могут пролить свет на ее истинный облик.
      А: Да? И что же?
      В: Не буду утомлять вас подробностями, но у меня есть сомнения касательно некоторых ее заявлений, и я надеюсь в ближайшем времени предъявить королю человека, который сможет разоблачить ее, доказав, что она представила королю ложные сведения о себе. Это долгосрочные траты, но я надеюсь, что они оправдаются во время нашего пребывания в Летнем дворце, а если нет, то вскоре после возвращения.
      А: Понимаю. Что ж, будем надеяться, что вы не выбросили деньги впустую. Вы можете сказать, что это были за траты?
      В: Ну, это связано с человеком. А еще с землей и языком. Но свой язык я должен попридержать. Больше я ничего не скажу.
      А: Пожалуй, я выпью еще вина. Составите мне компанию?
      В: Нет, спасибо. У меня дела.
      А: Позвольте мне...
      В: Спасибо. Ох, мои старые кости... Что ж, по крайней мере, я еще могу ехать в седле, хотя на следующий год, видимо, придется пересесть в карету. Хвала Провидению за то, что обратный путь легче. И за то, что мы уже у самого Лепа.
      А: Я уверен, герцог, что на охоте вы еще дадите сто очков вперед людям, которые вдвое моложе вас.
      В: Да куда уж мне. Но ваши слова лестны для меня. Всего доброго.
      А: Всего доброго, герцог... Эплин!
     
     Все это я скопировал (сделав некоторые изъятия, чтобы разговор выглядел чуточку живее) из той части докторского журнала, которая написана по-имперски. Я никогда не показывал этого моему хозяину.
     Могла ли она подслушать разговор? Это кажется невероятным. У Адлейна собственный врач, и я уверен, он никогда не прибегал к услугам доктора. Но что она тогда делала у герцогского шатра?
     Может быть, они были любовниками и доктор все это время пряталась где-нибудь в постели за занавесками? Это представляется ничуть не более правдоподобным. Я нахожусь при ней почти все время, каждый день. И потом, она ведет со мной доверительные, искренние разговоры. Я в этом убежден. Просто она испытывала неприязнь к Адлейну. И даже чувствовала угрозу с его стороны. И как же она могла ни с того ни с сего оказаться в постели человека, которого опасалась, если до этого никак не проявила своих намерений, а после ничем не выдала своего поступка? Я знаю, что тайные любовники бывают крайне изобретательны, внезапно обнаруживают в себе запасы хитрости и способность к действию, о которых прежде и не подозревали. Но представить себе, что доктор и начальник стражи состоят в таком вот плотском заговоре, значит допустить большую натяжку.
     Может быть, источником был Эплин? Может быть, она имела на него влияние? Не знаю. Они ведь, кажется, были почти незнакомы, но кто скажет наверняка? Возможно, они были любовниками, но вероятность этого так же невелика, как и предположение о союзе доктора с Адлейном.
     Представить себе не могу, кто еще мог подслушать этот разговор. Я даже допускал, что это она сама все выдумала, записала самые темные свои подозрения относительно того, что могут на ее счет замышлять другие придворные. Но потом решил, что и эта мысль далека от истины. В конечном счете я пришел к выводу, что такой разговор все же состоялся, так и не поняв, как о нем узнала доктор.
     Но тут уж ничего не поделаешь. Кое-что навсегда остается неразгаданным. Хотя какое-то объяснение должно существовать, и, возможно, оно немного похоже на Теорию Идеального Партнера. Мы должны удовольствоваться тем, что предназначенная нам женщина где-то существует, и стараться не слишком переживать из-за того, что, вероятно, никогда не встретим ее.
     
     Мы добрались до города Леп-Скатачейс без происшествий.
     На следующее после прибытия утро мы с доктором еще до начала всех дневных дел явились в королевские покои. Как и обычно, обязанности короля (как, впрочем, и большинства придворных) состояли в выслушивании судебных дел, которые представлялись городским властям и маршалу слишком сложными или слишком важными. По опыту Циркуляции за три прошлых года я знал, что подобные судебные заседания королю не очень-то по душе.
     Королевские покои располагались в углу дворца городского маршала; внизу, под окнами, террасы с бассейнами спускались к протекавшей вдалеке реке. Стрижи и ящерицы играли на теплом воздухе, носились и ползали за холодными камнями балконных перил. Суетливый, как всегда, камердинер Вистер впустил нас.
     — А вы вовремя? Колокол уже был? Или пушка? Что-то я не слышал. А вы?
     — Только что, — сказала доктор, следуя за ним по приемной в гардеробную короля.
     — Хвала Провидению! — сказал он и открыл двери.
     — А, добрый доктор Восилл, — воскликнул король. Он стоял на маленьком стульчике в центре огромной гардеробной, и четверо слуг одевали его в судейские одежды. Через одно из южных окон в комнату проникал мягкий тягучий свет. Рядом с королем стоял герцог Ормин, высокий, сутуловатый человек, одетый в судейскую мантию. — Как вы сегодня поживаете? — спросил король.
     — Прекрасно, ваше величество.
     — У вас сегодня замечательное утро, доктор Восилл, — сказал, улыбаясь, герцог Ормин.
     Герцог Ормин был лет на десять старше короля, длинноногий, с очень широкой головой и на удивление крупным туловищем, которое всегда казалось (по крайней мере мне) словно набитым, будто он затолкал под верхнюю одежду пару подушек. Странного вида тип, но при всем том очень вежливый и добрый. Я имел возможность убедиться в этом на собственном опыте, поскольку состоял у него на службе, пусть и недолго. Впрочем, использовал он меня на самых грязных работах. Доктор тоже была у него на службе, уже после меня — перед тем как стать личным врачом короля, она побывала в этой должности у герцога.
     — Герцог Ормин, — сказала доктор, поклонившись.
     — Ага! — сказал король. — А я был удостоен «его величества»! Обычно мне достается только «государь».
     — Я прошу прощения у короля, — сказала доктор, поклонившись теперь ему.
     — Вы прощены, — сказал Квиенс, откинув назад голову, чтобы двое слуг собрали его кудри и прикололи тюбетейку. — Я сегодня утром в благодушном настроении. Вистер?
     — Ваше величество?
     — Сообщите нашим добрым судьям, которые ждут меня, что я пребываю в хорошем настроении, а потому им придется сегодня утром в суде проявлять беспощадную жестокость, чтобы уравновесить мое неодолимое милосердие. Примите это во внимание, герцог.
     Герцог Ормин засиял, глаза его почти исчезли в складках лица, залоснившегося в улыбке.
     Вистер помедлил, потом направился к двери.
     — Немедленно, ваше величество.
     — Вистер!
     — Да, ваше величество? ~ Я пошутил.
     — А! Ха-ха, — рассмеялся камердинер.
     Доктор поставила свой саквояж на стул рядом с дверью.
     — Слушаю вас, доктор? — сказал король. Доктор моргнула.
     — Вы просили меня прийти к вам сегодня утром, государь.
     — Просил? — недоумевающе посмотрел на нее король.
     — Да, вчера вечером. (Это было истинной правдой.)
     — Так значит, просил. — У короля был удивленный вид. Он стоял с поднятыми руками, судейская мантия, отороченная безупречно белым мехом, была накинута ему на плечи и застегнута. Он принялся переминаться с одной одетой в чулок ноги на другую, сжал кулаки и стал производить вращательные движения плечами и головой. Наконец он заявил: — Видите, Ормин, я в свои старческие годы становлюсь забывчивым.
     — О чем вы говорите, государь, вы едва вышли из юношеских лет, — сказал ему герцог. — Если вы будете называть себя стариком, словно постановляя это указом, то что же делать нам, тем, кто гораздо старше вас, но продолжает лелеять мысль, что до старости еще далеко? Помилосердствуйте, ваше величество.
     — Хорошо, — согласился король, величественно поведя рукой. — Я снова объявляю себя молодым. И вот еще, — добавил он; удивленное выражение вернулось на его лицо, когда он посмотрел на доктора и на меня. — Сегодня утром куда-то подевались все мои немочи и болячки, доктор, оставив вас без дела.
     — Вот как? — Доктор пожала плечами. — Хорошая новость, — сказала она, поднимая свой саквояж и поворачиваясь к двери. — Желаю вам хорошего дня, государь.
     — Постойте, — внезапно сказал король. Мы с доктором снова повернулись.
     — Государь?
     На несколько мгновений лицо короля стало крайне задумчивым, потом он покачал головой.
     — Нет, доктор, ничего не приходит в голову, чтобы вас задержать. Можете идти. Я вас вызову, когда вы мне понадобитесь.
     — Непременно, государь.
     Вистер распахнул перед нами дверь.
     — Доктор? — сказал король, когда мы были уже в дверях. — Мы с герцогом Ормином сегодня днем отправляемся на охоту. Я обычно падаю из седла или царапаюсь о колючий кустарник, поэтому для вас может найтись дело.
     Герцог Ормин вежливо рассмеялся и покачал головой.
     — Тогда я начну готовить снадобья, которые могут пригодиться, — сказала доктор. — Ваше величество.
     — Спаси нас от этого, Провидение.
     
     8. ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ
     
     — Неужели мне теперь настолько доверяют? — Или мне. Возможно, потому, что я ни у кого не стою на пути, не считая разве что самых отчаянных сорвиголов. Или потому, что протектор больше не собирается посещать меня и значит...
     — Берегись!
     ДеВар схватил за руку Перрунд — она чуть было не шагнула на дорогу, по которой несся десяток животных, впряженных в военную колесницу. Он притянул Перрунд к себе; мимо них пронеслись сначала тяжело дышащие, все в поту, животные, а потом — огромная пушечная колесница, сотрясая булыжники под их ногами. Их обдал запах пота и масла. ДеВар почувствовал, как Перрунд всем телом подалась назад, прижимаясь спиной к его груди. А его спина упиралась в каменный прилавок лавки мясника. Грохот колес высотой в человеческий рост раздавался между неровными, в трещинах, стенами двух- и трехэтажных домов, которыми была застроена улица.
     На вершине огромного черного пушечного лафета стоял бомбардир, одетый в цвета герцога Ралбута, и изо всех сил нахлестывал скакунов. За колесницей следовали две повозки поменьше с людьми и деревянными ящиками. А уже за ними бежала стайка оборванных орущих детишек. Колесница прогрохотала через открытые ворота в стене внутреннего города и исчезла из вида. Люди на улице, разбежавшиеся при приближении повозок, вернулись на улицу, ругаясь и тряся головами.
     ДеВар отпустил Перрунд, и она повернулась к нему. Он понял (и волна смущения окатила его), что, невольно откликаясь на опасность, схватил Перрунд за больную руку. Прикосновение к этой руке через рукав платья, повязку и складки накидки отпечаталось в его пальцах воспоминанием о чем-то хрупком, тонком, детском.
     — Извини, — сказал он, сконфузившись.
     Перрунд по-прежнему стояла почти вплотную к нему, потом сделала шаг в сторону, рассеянно улыбаясь. Капюшон упал с ее головы, открыв лицо под вуалью и золотистые волосы, собранные в черную сеточку. Она накинула капюшон на голову.
     — Ах, ДеВар, — распевно сказала она. — Ты спасаешь человеку жизнь, а потом извиняешься. Ты и в самом деле... я даже не знаю, — сказала она, поправляя капюшон. У ДеВара было достаточно времени, чтобы удивиться. Госпожа Перрунд впервые на его памяти не нашла слов. Капюшон, с которым она сражалась, снова слетел с ее головы, сорванный порывом ветра. — Проклятая штука! — сказала она, поправляя капюшон здоровой рукой. ДеВар начал было поднимать руку, чтобы помочь Перрунд справиться с капюшоном, но безвольно уронил ее. — Ну вот, — сказала она. — Так-то лучше. Дай-ка я возьму тебя под руку. Идем.
     ДеВар окинул взглядом улицу, после чего они пересекли ее, тщательно обходя горки оставленного скакунами навоза. Между домов дул теплый ветерок, и на улице кружились вихри поднятой с мостовой соломы. Перрунд шла с ДеВаром под руку, легонько опираясь о него здоровой рукой. В другой руке ДеВар держал тростниковую корзинку — ее вручила телохранителю Перрунд, когда они вышли из дворца.
     — Я определенно не гожусь для того, чтобы ходить по городу в одиночестве, — сказала она. — Слишком много времени провела я в комнатах и дворах, на террасах и лужайках, там, где нет уличного движения, а самое опасное, с чем ты можешь столкнуться, это евнух, который несет срочно понадобившийся тебе поднос с благовониями.
     — Я не сделал тебе больно? — спросил ДеВар, скользнув по ней взглядом.
     — Нет. Но даже если бы и сделал, это лучше, чем оказаться под железными колесами осадного орудия, несущегося по улице. Как по-твоему, куда они так спешат?
     — Ну, на такой скорости далеко они не уедут. У скакунов уже был усталый вид, а они еще из города не успели выехать. Я думаю, это какая-нибудь демонстрация для местных. Но вообще-то я думаю, что они направляются в Ладенсион.
     — Что, война уже началась?
     — Какая война, моя госпожа?
     — Война против мятежных баронов Ладенсиона, ДеВар. Я же не идиотка.
     ДеВар вздохнул и оглянулся — не проявляет ли к ним кто-нибудь повышенного интереса.
     — Официально она еще не началась, — сказал он, приближая губы к капюшону ее накидки. Наложница повернулась к нему, и он ощутил запах ее духов — сладковатый и пряный. — Но я думаю, можно не сомневаться в ее неизбежности.
     — А далеко ли до Ладенсиона? — спросила она. Оба чуть наклонились, проходя под вывешенными у лавки зеленщика фруктами.
     — До пограничных холмов дней двадцать езды.
     — Протектору придется ехать туда самому?
     — Не знаю.
     — ДеВар, — тихо сказала она, в голосе ее послышалась нотка разочарования.
     Он вздохнул и снова оглянулся.
     — Не думаю, — сказал он. — У него много дел здесь, а генералов для этого вполне хватает. Эта... война не должна продлиться долго.
     — Твоему голосу не хватает убедительности.
     — Правда? — Они остановились на пересечении с узкой улочкой, пропуская небольшое стадо хавлов, направлявшееся к месту торгов. — Похоже, я нахожусь в меньшинстве, а точнее в одиночестве, полагая, что эта война... подозрительна.
     — Подозрительна? — В голосе Перрунд слышалось недоумение.
     — Жалобы баронов, их упрямство, нежелание вести переговоры — все это кажется слишком нарочитым.
     — Ты думаешь, они хотят развязать войну из желания повоевать?
     — Да. Нет, не только из желания повоевать. Так ведут себя только сумасшедшие. Но у них есть и более глубокая причина, чем желание отстоять свою независимость от Тассасена.
     — Я не вижу никаких других мотивов.
     — Дело вовсе не в их мотивах.
     — А в чьих?
     — За ними кто-то стоит.
     — Их подстрекают к войне?
     — Мне так кажется. Но я всего лишь телохранитель. Протектор окружен генералами, он теперь считает, что ему не требуется ни мое присутствие, ни мое мнение.
     — А я благодарна тебе за компанию. Но у меня такое впечатление, что протектор ценит твои советы.
     — Он их ценит, когда они совпадают с его точкой зрения.
     — ДеВар, ты случайно не ревнуешь? — Она остановилась и повернулась к нему. Он заглянул ей в лицо, затененное, полускрытое капюшоном накидки и тонкой вуалью. Ее кожа будто светилась в темноте, как золотой клад в сумерках пещеры.
     — Может, и ревную, — сказал он со смущенной улыбкой. — А может, в выполнении своих обязанностей снова вышел за очерченные для меня пределы.
     — Как, например, в нашей игре?
     — Как, например, в нашей игре.
     Оба повернулись. Перрунд опять взяла его под руку, и они продолжили путь.
     — И кто же, по-твоему, может стоять за мятежными баронами?
     — Кизитц, Брейстер, Велфасс. Любой из них или все эти претенденты на императорский трон, вместе взятые. Кизитц будет при любом удобном случае строить козни. Брейстер предъявляет претензии на часть Ладенсиона и, возможно, предложит использовать свои войска в качестве третьей силы, которая встанет между баронской армией и нашей. Велфассу не дают покоя наши восточные провинции. Возможно, он намеренно провоцирует перемещение наших сил на запад. Фаросс хотел бы вернуть себе Заброшенные острова, и не исключено, что он использует ту же стратегию. И потом, есть еще Гаспидус
     — Гаспидус? — сказала она. — А я думала, что король Квиенс поддерживает УрЛейна.
     — Возможно, и так — пока ему выгодно показывать всем, что он за УрЛейна. Но Гаспидус расположен за Ладенсионом. Квиенсу будет легче, чем кому-то еще, поставлять баронам оружие.
     — И ты думаешь, что Квиенс может пойти против протектора только потому, что питает к нему вражду короля к узурпатору? Потому, что УрЛейн осмелился пролить королевскую кровь?
     — Квиенс знал прежнего короля. Он и Беддун были дружны, насколько могут быть дружны два короля, так что в его враждебности может заключаться и что-то личное. Но даже если отвлечься от этого: Квиенс вовсе не глуп, и в настоящий момент ничто срочное его не отвлекает. У него есть масса времени, чтобы хорошенько обо всем поразмыслить, и достаточно ума, чтобы понять: если УрЛейн остается безнаказанным, то его, Квиенса, желание передать корону наследнику исполнить непросто.
     — Но ведь у Квиенса пока еще, кажется, нет детей?
     — Во всяком случае, таких, которым можно передать корону. И он еще не решил, кого взять в жены. Но даже если короля волнует лишь собственное правление, то и тогда никто не отнесет его к доброжелателям протектората.
     — Вот беда! Я и не думала, что мы вот так, со всех сторон окружены врагами.
     — К сожалению, так оно и есть, моя госпожа.
     — Ну, вот мы и пришли.
     В старом каменном здании на другой стороне кишащей народом улицы размещалась больница для бедных. Именно сюда и направлялась Перрунд с корзинкой, полной еды и лекарств.
     — Мой прежний дом, — сказала она, глядя поверх людских голов.
     Из-за угла показался небольшой отряд солдат в цветастой форме — впереди шел юный барабанщик, сзади скакала стайка мальчишек, а по сторонам брели плачущие женщины. Взгляды всех, кроме Перрунд, повернулись к ним. Она же продолжала смотреть через улицу, на старые грязные стены больницы.
     ДеВар проследил за направлением ее взгляда.
     — И ты с тех пор ни разу не была здесь?
     — Не была. Хотя и поддерживала с ними связь. Я посылала им всякую мелочь, а теперь решила, что хорошо бы явиться сюда и самой. Ой, кто это такие?
     Отряд проходил как раз мимо них. На солдатах была яркая красно-желтая форма и блестящие металлические шлемы. Каждый на плечах нес, держа ее чуть наискось, металлическую трубку с деревянным прикладом, возвышавшуюся над сверкающим шлемом.
     — Мушкетеры, моя госпожа. И идут они под знаменем герцога Сималга.
     — А это у них, значит, мушкеты. Я слышала о таком оружии.
     ДеВар проводил отряд беспокойным, настороженным взглядом:
     — УрЛейн не хочет держать их во дворце. Они могут быть полезны на войне.
     Звук барабанного боя постепенно стих, и на улице снова воцарилась обычная торговая жизнь. В потоке карет и экипажей образовался разрыв, и ДеВар решил было воспользоваться этим и перейти на другую сторону к больнице. Но Перрунд задержалась на тротуаре. Она стояла, вцепившись в его руку, и разглядывала потемневшую от времени, украшенную резьбой каменную кладку древнего здания.
     ДеВар откашлялся.
     — Там остался кто-нибудь с твоих времен?
     — Нынешняя старшая сестра тогда была сиделкой. С ней я переписывалась.
     — И сколько времени ты здесь провела?
     — Дней десять. Это было всего пять лет назад, а кажется, прошла целая вечность. — Она не могла оторвать глаз от здания.
     ДеВар не знал, что сказать.
     — Наверно, досталось тебе тогда.
     Из того, что ему удалось выудить у Перрунд о прошлой ее жизни, ДаВар знал, что ее доставили сюда в страшном жару. Она и восемь ее сестер, братьев и двоюродных родственников бежали из района боевых действий — тогда был разгар войны за наследство, в ходе которой УрЛейн после падения империи установил свою власть в Тассасене. Они бежали с юга, где шли самые ожесточенные сражения, и направлялись в Круф вместе с немалой частью обитателей южных областей Тассасена. Перрунд родилась в семье коммерсантов в торговом городе, многие из них были убиты, когда армия короля выбила из города войска УрЛейна. Потом УрЛейн со своими людьми отвоевал город, но к тому времени Перрунд и ее оставшаяся в живых родня уже были на пути в столицу.
     По пути все они заразились чумой, и в город смогли попасть только потому, что предложили немалую взятку стражникам. Те из них, кто еще держался на ногах, отогнали дорожный фургон к одному из старых королевских парков, где было разрешено останавливаться беженцам, и последние деньги были потрачены на врачей и лекарства. Большинство родственников Перрунд умерли от этой болезни. Ей повезло — нашлось место в больнице для бедных. Она была на волосок от смерти, но выжила. Затем отправилась искать родню, но поиски закончились у засыпанной известью ямы за городской стеной — там в то время ежедневно хоронили сотни людей.
     Она подумывала о самоубийстве, но не решилась на этот шаг, и потом ей пришло в голову, что если уж Провидение не дало ей умереть от чумы, то, вероятно, ее смертный час еще не наступил. И кроме того, все чувствовали, что худшее уже позади. Война закончилась, чума стихла, и в Круфе снова настал порядок, возвращавшийся понемногу и в остальные области.
     Перрунд осталась в больнице — она делала самую грязную работу, а спала на полу в одной из огромных открытых палат, где люди рыдали, кричали и стонали дни напролет. Она выпрашивала еду на улицах и отвергла не одно предложение приобрести пищу и все удобства, продав свое тело, но как-то раз больницу посетил евнух дворцового гарема, отныне принадлежавшего Ур-Лейну. Доктор, который нашел для Перрунд место в больнице, сказал о ней своему приятелю из придворных: есть, мол, у них писаная красавица. И евнух (когда Перрунд убедили помыться и переодеться) счел ее вполне подходящей для гарема.
     Так она оказалась среди этой томной пышности, и протектор стал частенько наведываться к ней. Если за год до этого ей, молодой женщине, мирно жившей с семьей в процветающем торговом городке, гарем с его роскошью показался бы хорошо обставленной тюрьмой, то теперь, после войны и всего, что она с собой принесла, Перрунд увидела в нем желанное убежище.
     Наконец в один прекрасный день УрЛейн пожелал увидеть себя и своих придворных, включая и нескольких наложниц, изображенными на холсте и пригласил знаменитого художника. Художник привел с собой нового ассистента, чья роль оказалась куда существеннее, чем все полагали, — он не ограничился помощью художнику в точной передаче сходства, и если бы не Перрунд, вставшая между ножом убийцы и УрЛейном, протектор был бы убит.
     — Так мы идем? — спросил ДеВар: Перрунд словно приросла к тротуару.
     Она посмотрела на него так, будто только теперь обнаружила его присутствие, потом улыбнулась из глубин своего капюшона.
     — Да. Идем.
     Они направились на другую сторону улицы, и Перрунд крепко ухватилась за его руку.
     
     — Расскажи мне еще о Богатилии.
     — Что? Ах, о Богатилии. Дай-ка мне подумать. Так вот, теперь в Богатилии все умеют летать.
     — Как птицы? — спросил Латтенс.
     — Да, совсем как птицы, — подтвердил ДеВар. — Они могут прыгать со скал и высоких домов (а таких в Богатилии великое множество). А еще они иногда побегут по улице, а потом вдруг как подпрыгнут и взлетят в небо.
     — А крылья у них есть?
     — Крылья есть, только невидимые.
     — А до солнц они могут долететь?
     — Сами не могут. Чтобы долететь до солнц, им нужны корабли. Корабли с невидимыми парусами.
     — И они не горят на солнцах?
     — Паруса не горят. Они невидимы, и жар проникает сквозь них. Но вот деревянные корпуса коробятся от жара и чернеют, а если приближаются к солнцу слишком близко, то занимаются огнем.
     — А далеко до солнц?
     — Я не знаю, но говорят, что расстояния до них разные, а некоторые мудрецы утверждают, что солнца очень-очень далеко.
     — Это те самые мудрецы, которых зовут математиками и которые говорят, что мир не плоский, а круглый, как шар, — сказала Перрунд. 
     — Те самые, — подтвердил ДеВар. 
     Ко двору прибыла бродячая труппа театра теней. Они обосновались в дворцовом помещении театра, на окнах  которого имелись ставни, так что можно было прекратить доступ наружного света. На деревянную раму, нижняя граница которой находилась чуть выше голов зрителей, натянули белый холст. Под рамой повесили черную материю. Белый экран подсвечивали сзади с помощью сильной лампы, расположенной чуть поодаль. Двое мужчин и две женщины манипулировали двухмерными марионетками и всеми теневыми декорациями, приводя их в движение с помощью тонких палочек. Водопады и огонь изображались с помощью полосок темной бумаги и мехов, гнавших воздух, чтобы полоски развевались. Актеры рассказывали на разные голоса древние предания о королях и королевах, героях и негодяях, верности и предательстве, любви и ненависти.
     Объявили перерыв. ДеВар заглянул за экран, чтобы убедиться, что два стражника, которых он поместил туда, не уснули. Они бодрствовали. Актеры театра поначалу возражали, но ДеВар настоял, и стражники остались за экраном. УрЛейн сидел в центре небольшого зала, представляя собой идеальную неподвижную цель для того, кто проберется за экран с арбалетом в руках. УрЛейн, Перрунд и все, кто знал о двух стражниках, решили, что ДеВар опять слишком уж скрупулезно отнесся к своим обязанностям, но он не мог спокойно смотреть представление, пока не посадил за экраном своих доверенных людей. Он поставил стражников и у ставень, приказав немедленно открыть их, если погаснет фонарь за сценой.
     И только приняв эти меры предосторожности, он смог немного успокоиться и смотреть представление (сев за спиной УрЛейна), а когда Латтенс перебрался через спинку переднего сиденья и расположился у него на коленях, требуя новых подробностей о Богатилии, он уже успел расслабиться и с радостью выполнил просьбу мальчика. Перрунд, сидевшая через одно кресло от УрЛейна, повернулась, чтобы сделать замечание о математиках. Она весело и снисходительно смотрела на ДеВара и Латтенса.
     — А под водой они могут летать? — спросил Латтенс. Он соскочил с колен ДеВара и встал перед ним с сосредоточенным выражением на лице. Латтенс был одет как маленький солдат, на боку у него висел деревянный меч в расписных ножнах.
     — Конечно же могут. Они умеют надолго задерживать дыхание, хоть на несколько дней.
     — А через горы могут перелетать?
     — Только сквозь туннели. Но зато туннелей у них великое множество. Некоторые горы, конечно же, внутри пустые. А другие полны сокровищ.
     — А там есть волшебники и заколдованные мечи?
     — Да. Заколдованных мечей — сколько угодно и масса волшебников. Хотя они довольно-таки заносчивые.
     — А великаны и чудища там есть?
     — И тех и других целая куча. Но великаны там очень добрые, а чудища рады угодить людям.
     — Вот ведь тоска какая, — пробормотала Перрунд, протянув руку и пригладив непокорные кудряшки Латтенса.
     УрЛейн повернулся на своем сиденье, глаза у него сияли. Он отпил вина из бокала и сказал:
     — Это что такое, ДеВар? Ты пичкаешь моего мальчика всякими глупостями?
     — Чудеса в решете, — сказал БиЛет, сидевший чуть поодаль. Высокому министру иностранных дел ужасно надоело представление.
     — Боюсь, что так, государь, — ответил ДеВар УрЛейну, словно и не замечая БиЛета. — Я рассказываю ему о добрых великанах и услужливых чудищах, хотя все знают, что великаны — существа жестокие, а чудища на кого угодно нагонят страх.
     — Нелепица, — сказал БиЛет.
     — Что-что? — спросил РуЛойн, тоже повернувшись. УрЛейн сидел между Перрунд и братом. РуЛойн был среди тех немногих генералов, которых не отправили в Ладенсион. — Чудища? Мы видели чудищ на экране. Разве нет, Латтенс?
     — Ты бы каких предпочел, Латтенс? — спросил УрЛейн у сына. — Добрых великанов и чудовищ или злых?
     — Злых! — выкрикнул Латтенс. Он вытащил из ножен свой деревянный меч. — Чтобы я мог у всех срубить головы!
     — Вот это молодец! — сказал УрЛейн.
     — И в самом деле, — согласился БиЛет.
     УрЛейн передал свой кубок РуЛойну, потом протянул руки и, приподняв Латтенса, поставил его перед собой и принялся фехтовать с ним кинжалом, не вынимая его из ножен. Вид Латтенса стал сосредоточенным. Он сражался с отцом, нанося и отражая удары, делая ложные выпады и уходя от атаки. Деревянный меч с глухим звуком ударялся о ножны.
     — Хорошо, — сказал его отец. — Очень хорошо!
     
     ДеВар увидел, как начальник стражи ЗеСпиоле поднялся со своего места и направился к выходу. ДеВар извинился и последовал за ним. Он присоединился к нему в туалете под театром, где справляли нужду два стражника и один из актеров.
     — Вы уже получили ваше донесение, начальник стражи? — спросил ДеВар.
     ЗеСпиоле посмотрел на него удивленным взглядом.
     — Какое донесение, ДеВар?
     — Донесение о том, как я с госпожой Перрунд ходил в ее старую больницу.
     — Разве это предмет для донесения, ДеВар?
     — Я так подумал, потому что от самого дворца за нами следил один из ваших людей.
     — Правда? И кто же?
     — Не знаю его имени. Но я его узнал. Вам его показать в следующий раз, когда я его увижу? Если он действовал не по вашему приказу, то вам, видимо, захочется спросить у него, почему он следит за людьми, которые отправляются в город по своим законным, официально разрешенным делам.
     ЗеСпиоле помолчал, потом ответил:
     — В этом нет необходимости, спасибо. Я не сомневаюсь, что любое подобное донесение, если только оно и в самом деле существует, сообщает лишь о том, что вы с вышеназванной наложницей нанесли безобидный визит в поименованное заведение и вернулись без каких-либо происшествий.
     — Я тоже в этом не сомневаюсь.
     
     ДеВар вернулся на свое место. Актеры сообщили, что готовы приступить ко второй части представления. Но прежде чем продолжить, пришлось утихомиривать Латтенса. Когда представление началось, мальчик ерзал на своем месте между отцом и Перрунд, и та принялась гладить его по голове, увещевать, произносить всякие успокаивающие слова, и наконец представление на экране снова захватило его.
     Приблизительно посредине второй половины пьесы у мальчика начался приступ — он внезапно словно окаменел, а потом его начала бить дрожь. Первым это заметил ДеВар. Он наклонился вперед, собираясь что-то сказать, но тут повернулась Перрунд — на ее лице в свете, струящемся с экрана вперемешку с тенями, мелькнуло встревоженное выражение.
     Мальчик издал странный сдавленный звук и, дернувшись, упал со своего места к ногам отца, который вздрогнул и произнес:
     — Что такое?
     Перрунд бросилась к мальчику.
     ДеВар встал и повернулся лицом в сторону, противоположную экрану.
     — Стража! Ставни! Быстро!
     Ставни скрипнули, свет хлынул в помещение. Испуганные лица, мигающие глаза. Люди смотрели в сторону окон, что-то бормоча. Экран побелел, тени исчезли. Голос повествователя смолк.
     — Латтенс! — крикнул УрЛейн. Перрунд стала поднимать мальчика с пола, пытаясь посадить его. Глаза мальчика были закрыты, лицо посерело, на нем выступили капельки пота. — Латтенс! — УрЛейн взял мальчика на руки.
     ДеВар не сходил со своего места, обводя взглядом помещение. Теперь встали и все остальные. ДеВар видел перед собой множество встревоженных лиц, обращенных к протектору.
     — Доктор! — крикнул ДеВар, увидев БреДелла. Тучный доктор стоял, мигая на свету.
     
     9. ДОКТОР
     
     Хозяин, я решил, что в мой отчет следует включить рассказ о событиях, случившихся в Тайном саду в тот день, когда герцог Кветтил представлял королю новейшую карту мира, составленную географом Куином. Мы прибыли в летний дворец Ивенир на холмах Ивенадж точно по расписанию и были счастливы водвориться в отведенном доктору помещении внутри круглой башни Малого дома. Из окон наших комнат были видны разбросанные там и сям дома и беседки в нижней части лесистого Дворцового холма. Чем дальше вниз, тем построек становилось больше, а расстояние между ними уменьшалось, пока они не упирались в древние стены города Мизуи, расположенного в плоской долине непосредственно под дворцом. В долине по обе стороны от Мизуи были видны многочисленные фермы, поля и заливные луга, за ними поднимались холмы, поросшие невысоким лесом, а еще дальше виднелись заснеженные горные пики.
     Король и вправду свалился с седла, охотясь вблизи Леп-Скатачейса (хотя это и случилось не в первый, а в последний день нашего пребывания в городе), и с тех пор прихрамывал, сильно повредив при падении колено. Доктор забинтовала поврежденное место и сделала все возможное, но королевские обязанности мешали его величеству не нагружать колено, как советовала доктор, а потому заживление затянулось.
     — Ты. Да, еще вина. Нет, не этого. Этого. Так. Адлейн. Подойдите и сядьте рядом со мной.
     — Ваше величество.
     — Вина для начальника стражи. Ну-ка, побыстрее. Хороший слуга исполняет желание хозяина, пока оно еще не оформилось. Разве нет, Адлейн?
     — Я как раз собирался сказать то же самое, государь.
     — Я так и думал. Какие новости?
     — В основном насчет всяких неприятностей, происходящих в мире. Даже не хочется об этом говорить в таком великолепном месте. Можно испортить наслаждение от панорамы.
     Мы находились в Тайном саду за Большим дворцом, почти на самой вершине холма. Красные, покрытые лианами стены скрывали от глаз все, кроме самых высоких башен дворца. С маленькой приподнятой площадки, на которой и помещался сад, открывался вид на долину далеко внизу, голубоватую на таком расстоянии и сливавшуюся на горизонте с небосводом.
     — Где Кветтил? Он должен был что-то мне принести. Ох уж этот Кветтил — все ему надо заранее организовать. Как будто ничто не произойдет само. А теперь, я уверен, он преподнесет это с такой помпой.
     — Герцог Кветтил не из тех, кто будет шептать, если крик привлечет больше внимания, — согласился Адлейн, снимая шляпу и садясь за длинный стол. — Но, насколько я понимаю, карта, которую он собирается вам подарить, — вещь замечательная, и на ее изготовление ушло немало времени. Я думаю, все мы будем потрясены.
     Герцог Кветтил занимал дворец, располагавшийся на Дворцовом холме. Провинция и герцогство Кветтил (а город Мизуи и холмы Ивенадж были лишь малой частью герцогских владений) находились в полном подчинении у герцога, а он, если верить рассказам о нем, употреблял свою власть без стеснения. Герцог вместе со свитой должен был прибыть в Тайный сад вскоре после полуденного колокола, чтобы подарить королю новую карту.
     — Адлейн, — сказал король, — вы знакомы с новым герцогом Улресилом?
     — Герцог Улресил, — сказал Адлейн, обращаясь к худому, бледному юноше слева от короля. — Я был опечален известием о смерти вашего отца.
     — Спасибо, — сказал юноша.
     Он был едва ли старше меня, а по сложению явно мне уступал. Его изящные одежды казались великоватыми, и, видимо, он испытывал неловкость. Я подумал, что ему еще предстоит приобрести уверенность влиятельной персоны.
     — Герцог Вален, — сказал Адлейн, кивая герцогу, сидевшему справа от короля.
     — Адлейн, — сказал Вален, — кажется, горный воздух идет вам на пользу.
     — Благодарю, герцог. Мне еще, видимо, предстоит найти воздух, который не шел бы мне на пользу.
     Король Квиенс сидел за длинным столом в тенистой беседке. Здесь же были герцоги Вален и Улресил, группка знати более мелкого пошиба и многочисленные слуги, включая двух дворцовых прислужниц — неотличимых друг от друга двойняшек, к которым король, кажется, питал особую симпатию. У девушек были золотистые с прозеленью глаза и желтовато-белые, заплетенные в косички волосы. Похоже, они почти в совершенстве владели своими высокими, гибкими телами, которые время от времени словно опровергали закон тяготения. Каждая была одета в кремовое платье, отделанное красным кантом и кружевами. Такой наряд предпочла бы если не сельская пастушка, то знаменитая актриса удивительной красоты, собирающаяся выйти на сцену в дорогостоящей постановке романтической драмы с героиней-пастушкой. От одного взгляда на такое существо сердце у нормального человека готово было выпрыгнуть из груди. Мне казалось несправедливым, что в мире существуют две такие красавицы одновременно. В особенности еще и потому, что они, казалось, интересовались королем не меньше, чем король ими.
     Признаюсь: я был не в силах отвести глаза от двух золотисто-каштановых шаров, похожих на две бежевые луны над кремово-кружевным горизонтом лифов девичьих платьев. Лучи света проливались на эти безупречные сферы, высвечивая почти незаметный пушок, голоса девушек журчали фонтанными струями, запах их терпких духов наполнял воздух, и в разговоре короля, в самом его тоне слышались игривые, сладострастные нотки.
     — Да-да, вот эти маленькие красные. Немного. М-м-м-м. Восхитительно. Как наслаждаются этими красными малютками?
     Две девушки прыснули.
     — Как вам, Восилл? — сказал король, самодовольно ухмыляясь. Он сделал движение в сторону двух пастушек, пытаясь схватить их, но те вскрикнули и упорхнули. — Проклятье! Они все время ускользают! Когда я смогу начать охоту за ними по всем правилам?
     — По всем правилам, государь? Что вы имеете в виду? — спросила доктор.
     Мы с ней занимались королевским коленом. Доктор каждый день меняла на нем повязку. Иногда, если король выезжал на верховую прогулку или на охоту, она делала это дважды в день. Кроме растяжения и связанной с ним опухоли, на колене была небольшая ранка, которая никак не хотела затягиваться, и доктор тщательно ее очищала и обрабатывала, хотя мне и казалось, что это вполне могла делать любая нянька или даже королевский слуга. Но король, по всему, хотел, чтобы это делала каждый день сама доктор, а она, как мне казалось, соглашалась скрепя сердце. Не могу представить себе ни одного другого доктора, который искал бы повод, чтобы отказаться от лечения короля, но она была вполне способна и на такое.
     — По всем правилам — так, чтобы я имел изрядную возможность поймать их, Восилл, — сказал король, наклоняясь к доктору и используя то, что, кажется, называют сценическим шепотом. Две пастушки звонко рассмеялись.
     — Изрядную, государь? Это как? — спросила доктор и заморгала, хотя мне казалось, что здесь, под сенью цветов и листьев, смягчавших сияние солнц, свет вовсе не слепит глаза.
     — Восилл, прекратите задавать эти детские вопросы и скажите, когда я вновь смогу бегать.
     — Хоть сейчас, государь. Только вам будет довольно-таки больно, а через несколько десятков шагов ваша коленка, вполне вероятно, откажет. Но бежать вы, несомненно, можете.
     — Ну да — бежать и падать, — сказал король, откидываясь к спинке и беря кубок с вином.
     Доктор посмотрела на двух пастушек.
     — Ну, если что-нибудь мягкое остановит ваше падение, то вы не разобьетесь.
     Она сидела спиной к герцогу Валену внизу перед королем, широко расставив ноги. Доктор нередко принимала эту странную и неженственную позу, кажется, безотчетно. Однако при этом ношение мужской одежды или хотя бы некоторых ее предметов становилось настоятельнейшей необходимостью. На сей раз на докторе не было высоких сапог. Она надела темные рейтузы и мягкие вельветовые туфли с заостренными концами. Ноги короля покоились на серебряной скамеечке, поверх которой была положена мягкая подушка, ярко раскрашенная и разрисованная. Доктор, как и обычно, вымыла ноги короля, осмотрела их и — на этот раз — осторожно постригла ногти. Она была погружена в свою работу, а я сидел рядом на маленькой скамеечке и держал открытым ее саквояж.
     — Ну что, мои красавицы, вы остановите мое падение, не допустите, чтобы я разбился? — спросил король со своего стула.
     Две девицы снова расхохотались. (Мне показалось, доктор пробормотала что-то вроде того, что не стоит приземляться на их головы — тут, мол, ничего гарантировать нельзя.)
     — Они разобьют ваше сердце, государь, — улыбаясь, произнес Адлейн.
     — И верно, — сказал Вален. — Если каждая будет тянуть на себя, мужчине это грозит серьезными неприятностями.
     Две девицы, хихикая, принялись кормить короля мелко нарезанными фруктами, а тот щекотал их длинным пером широкохвостого цигиберна. Музыканты играли на террасе позади нас, фонтаны изливали мелодичные струи, насекомые жужжали, не досаждая нам, свежий воздух был насыщен ароматами цветов и свежевспаханной и политой земли. Две девицы наклонялись, чтобы заправить очередной кусочек в рот короля, визжали, прыгали и ежились, когда он щекотал их пером. Признаюсь, я был рад тому, что мог не обращать чрезмерного внимания на действия доктора.
     — Постарайтесь посидеть спокойно, государь, — пробормотала она, когда король в очередной раз ткнул в двух девиц пером цигиберна.
     По тропинке под цветами и виноградом, задыхаясь, взбежал Вистер, его туфли с великолепными пряжками сияли в солнечных лучах и хрустели на полудрагоценных камнях, устилавших тропинку.
     — Герцог Кветтил, ваше величество, — объявил он. От ворот сада раздались звуки фанфар и звон медных тарелок, за которыми последовал громкий крик, похожий на рев злобного и рассерженного животного. — Со своей свитой, — добавил Вистер.
     Герцог Кветтил прибыл в сопровождении стайки девиц, разбрасывавших на его пути измятые для большего аромата лепестки цветов, нескольких жонглеров, которые перекидывали над тропинкой туда-сюда сверкающие дубинки, музыкантов с фанфарами и тарелками, семейства рычащих галков, каждого из которых вел на жестком поводке отвечавший за него мускулистый, намасленный дрессировщик, скопища одинаково одетых клерков и вассалов, выводка коренастых типов, облаченных в одни набедренные повязки и несущих подобие высокого, тонкого гардероба на похоронных дрогах, и пары высоченных чернокожих экваторианцев, держащих зонт с кисточками над самим герцогом, которого несли на носилках, сверкающих драгоценными металлами и камнями, восемь величественно-надменных золотокожих балнимов, лысых и обнаженных, не считая тонких повязок на паху, с огромными длинными луками, надетыми на плечи.
     Герцог был одет вызывающе, как говорят; роскошь его нарядов могла поспорить с императорской — красные и золотые, они эффектно оттеняли его внушительную фигуру, что стало видно, когда балнимы опустили носилки, подставили к ним приступку и герцог шагнул на золототканый ковер. Над его круглым, полным безбровым лицом в солнечных лучах сверкал драгоценностями головной убор, а кольца — по нескольку штук на каждом пальце — были украшены бриллиантами. Он поклонился королю — размашисто, глубоко, хотя и неуклюже.
     Фанфары и тарелки смолкли. Музыканты на террасе при появлении герцога стихли, даже не пытаясь переиграть его шумный оркестр, так что на какое-то мгновение нас окружали только звуки самого сада и ворчание гал-ков.
     — Герцог Кветтил, — сказал король. — Визит-экспромт?
     Кветтил широко улыбнулся. Король рассмеялся.
     — Рад вас видеть, герцог. Думаю, вы со всеми здесь знакомы.
     Кветтил кивнул Валену и Улресилу, потом Адлейну и некоторым другим. Он не мог видеть доктора, потому что она сидела на противоположном от него конце стола и все еще занималась королевскими ногами.
     — Ваше величество, — сказал Кветтил. — В знак того, какая это великая для нас честь — снова принимать вас летом вместе со двором, — я хочу сделать вам подарок.
     Могучие, натертые маслом мужчины вынесли вперед дроги и поставили их перед королем. Они открыли резные инкрустированные двери тонкого вместилища, за которыми оказалась огромная квадратная карта высотой в человеческий рост. В квадрат был вписан круг, заполненный изображениями континентов, островов, морей, украшенный рисунками чудовищ, планами городов и маленькими фигурками мужчин и женщин в самых разных платьях.
     — Карта мира, государь, — сказал Кветтил. — Составлена для вас мастером-географом Куином по самым последним сведениям, приобретенным вашим покорным слугой и переданным ему самыми отважными и надежными капитанами четырех вод.
     — Благодарю вас, герцог. — Король выпрямился на своем сиденье, вглядываясь в карту. — А на ней есть то, что прежде было Анлиосом?
     Кветтил посмотрел на одного из своих облаченных в ливрею слуг, который быстро вышел вперед и сказал:
     — Да, ваше величество. Вот он, — и указал пальцем.
     — А как насчет берлоги монстра Груиссенса?
     — Считается, что она здесь, ваше величество, в районе Исчезающих островов.
     — А Сомполия?
     — Пристанище Мимарстиса Могущественного, — сказал Кветтил.
     — Так говорят, — сказал король.
     — Вот оно, ваше величество.
     — А Гаспид по-прежнему в центре мира? — спросил король.
     — Ох, — сказал слуга.
     — Во всех смыслах, кроме физического, государь, — сказал Кветтил, на лице его появилось слегка растерянное выражение. — Я просил мастера-географа Куина изготовить самую точную, насколько это возможно, карту, основанную на новейших и заслуживающих доверия данных, и он в целях точного воспроизведения действительности изобразил (и это теперь почти непреложная истина) экватор линией, опоясывающей мир. Поскольку Гаспид удален от экватора на значительное расстояние, невозможно допустить, что...
     — Кветтил, это не имеет значения, — весело сказал король, взмахнув рукой. — Я предпочитаю точность лести. Это самая великолепная карта из виденных мною, и я искренне вас благодарю. Она будет находиться в моем тронном зале, чтобы все могли ею восхищаться. А кроме того, я прикажу сделать с нее копии и вручить нашим капитанам. Я думаю, мне еще не доводилось видеть предмета, который был бы столь великолепен внешне и в то же время столь полезен. Садитесь рядом со мной. Герцог Вален, будьте добры, освободите место для нашего гостя.
     Вален пробормотал, что он счастлив уступить место герцогу, и слуги оттащили его стул от королевского, чтобы балнимы пронесли носилки Кветтила вокруг стола и поставили их рядом с королем. Герцог устроился на своем месте. От балнимов исходил резкий, животный запах мускуса. Они ретировались в конец террасы и уселись на корточки. Луки наискось висели у них за спинами.
     — А это что еще такое? — сказал Кветтил, глядя сверху вниз со своего невероятного седалища на меня и на доктора.
     — Мой врач, — ответил ему король, широко улыбаясь доктору.
     — Что — врач для ног? — спросил Кветтил. — Это новая гаспидская мода? Я о таком еще не слышал.
     — Нет, врач для всего тела, как и подобает королевскому врачу. Таким был Траниус для моего отца. И для меня.
     — Да, — сказал Кветтил, оглядываясь — Траниус. И что с ним?
     — Какой из него теперь врач — руки трясутся, глаза не видят. Удалился на покой, живет у себя на ферме в Джунде.
     — Сельская жизнь ему явно на пользу, — добавил Адлейн. — Поскольку старик избавился от всех недугов.
     — Ормин порекомендовал мне доктора Восилл, — сказал Квиенс герцогу, — хотя при этом и сам, и его семья лишились ее услуг.
     — Но ведь она... женщина! — сказал Кветтил. Он дал знак одному из своих слуг попробовать вино и лишь затем взял бокал. — Неужели вы доверяете женщине что-то еще, кроме того единственного органа? Вы и в самом деле отважный человек, ваше величество.
     Доктор чуть откинулась назад и повернулась спиной к столу. В этом положении она могла видеть и короля, и Кветтила. Она ничего не сказала, хотя на ее лице появилась едва заметная, суховатая улыбка. Я забеспокоился.
     — Доктор Восилл за прошедший год сумела доказать, что она бесценна.
     — Как-как? Бесценна? Значит, не имеет никакой цены? — Кветтил мрачно улыбнулся и, вытянув одну из своих ног в сандалиях, ткнул доктора в локоть. Она чуть подалась назад и посмотрела на то место, которого коснулась отделанная драгоценностями сандалия. Я почувствовал, как у меня пересохло во рту.
     — Не имеет цены, потому что оценить ее как следует невозможно, — ровным голосом сказал Квиенс. — Я превыше всего ценю свою жизнь, а мой добрый доктор помогает мне сохранять ее. Я ей благодарен.
     — Благодарны? — Кветтил сморщился. — Это женщины должны быть благодарны мужчине, государь. Вы слишком щедры, мой король.
     — Я слышал, многие высказываются в том же духе, — сказал начальник стражи Адлейн. — Единственная слабость короля в том, что он слишком снисходителен. Я бы сказал, он настолько снисходителен, насколько это необходимо, чтобы выявить тех, кто хочет воспользоваться его добротой и стремлением к терпимости. А выявив их...
     — Да-да, Адлейн, — сказал герцог Кветтил, отмахиваясь от начальника стражи, который замолчал и уперся взглядом в стол. — Именно так. Но при всем том доверить свое здоровье женщине... Ваше величество, я пекусь только о благе королевства, которое вы унаследовали от человека, оказавшего мне честь называть его лучшим другом, — от вашего добрейшего отца. Что бы он сказал на это?
     Квиенс на мгновение нахмурился. Потом его лицо снова посветлело.
     — Он бы сказал, что дама должна сама постоять за себя. — Король сложил руки и посмотрел на доктора. — Доктор Восилл?
     — Государь?
     — Герцог Кветтил сделал мне подарок — карту мира. Не хотите ли восхититься ею? Может быть, даже выскажете свои соображения на этот счет, ведь вы попутешествовали по миру больше любого из нас.
     Доктор неторопливо распрямилась, поднялась и повернулась, чтобы посмотреть на огромную карту у дальнего конца стола. Несколько мгновений она разглядывала ее, потом вернулась в свое прежнее положение и взяла в руки маленькие ножницы. Прежде чем приняться с их помощью за очередной ноготь короля, она взглянула на герцога и сказала:
     — Карта неточна, сударь.
     Герцог Кветтил посмотрел на доктора и издал короткий высокий смешок. Он перевел взгляд на короля, делая вид, что едва сдерживает ухмылку.
     — Вы так думаете, мадам? — ледяным тоном сказал он.
     — Я знаю, сударь, — сказала доктор. Она погрузилась в изучение кожицы на большом пальце левой ноги короля и сильно нахмурилась. — Элф, дай мне маленький скальпель... Элф.
     Я вскочил, нырнул в ее саквояж и дрожащей рукой вытащил оттуда крохотный инструмент.
     — Что вам может быть известно в подобных вопросах, да позволено мне будет спросить, мадам? — спросил герцог Кветтил, снова взглянув на короля.
     — Может быть, госпожа доктор к тому же и великий географ? — поинтересовался Адлейн.
     — Может быть, ее следует поучить хорошим манерам, — раздраженно сказал герцог Вален.
     — Я пересекла весь мир, герцог Кветтил, — сказала доктор, обращаясь к королевскому пальцу, — и своими глазами видела многое из того, что так прихотливо изображено на вашей карте.
     — Доктор Восилл, — без строгости в голосе сказал король. — Было бы вежливее, если бы вы, обращаясь к герцогу, вставали и смотрели на него.
     — Вы так считаете, государь?
     Король вытащил ногу из ее руки, расправил плечи и резко сказал:
     — Да, мадам, считаю.
     Доктор так посмотрела на короля, что у меня вырвался стон, хотя, думаю, мне удалось сделать вид, будто у меня запершило в горле, и я просто откашлялся. Однако она помедлила, вернула мне малый скальпель и снова встала во весь рост. Она поклонилась королю, потом герцогу.
     — С вашего позволения, государь, — сказала она, потом взяла перо цигиберна, оставленное королем на столе. Потом она нырнула под длинный стол и появилась с другого его конца. Она указала пером на нижнюю часть огромной карты. — Здесь нет никакого континента, один лед. А здесь и здесь — группы островов. Северные острова Дрезена просто не показаны. Они гораздо многочисленнее, большей частью мельче, не такие правильные по форме и простираются дальше на север. Вот здесь самый западный мыс Кваррека смещен дней на двадцать пути на восток. Кускерия... — Она наклонила голову, размышляя. — Она показана довольно точно. Фуол расположен неверно, он должен быть здесь, хотя весь континент Морифет вот тут слишком наклонен на запад. Иллерн расположен к северу от Крое, а не напротив него. Эти места я знаю, потому что сама побывала там. А вот здесь должно быть внутреннее море, мне это известно из надежного источника. Что же касается всяких монстров и прочих нелепиц...
     — Спасибо, доктор, — сказал король и хлопнул в ладоши. — Ваши соображения весьма забавны. Герцог Кветтил, вне всяких сомнений, получил огромное удовольствие, глядя, как его великолепная карта претерпевает такие изменения. — Король повернулся к Кветтилу, сидевшему с мрачным выражением на лице. — Вы должны простить доброго доктора, мой дорогой герцог. Она ведь из Дрезена, а у них там мозги вкривь и вкось, оттого что они все время ходят вверх ногами. Там все поставлено с ног на голову, а потому женщины считают возможным указывать своим повелителям и хозяевам, что есть что.
     Кветтил выдавил из себя улыбку.
     — Воистину, государь. Я это понимаю. И тем не менее это было весьма забавно. Я всегда соглашался с вашим отцом в том, что не следует допускать женщин на сцену, когда нет недостатка в кастратах. Однако теперь я вижу: женской природе свойственна столь богатая фантазия, что ей можно найти неплохое применение, когда нам захочется посмотреть какую-нибудь юмористическую сценку. Теперь я вижу, что такие вольности и пустозвонство и в самом деле весьма полезны. Конечно, если не относиться к ним слишком серьезно.
     Я внимательно и с огромным волнением смотрел на доктора, слушая эти слова. Но лицо ее, к моему облегчению, оставалось спокойным и невозмутимым.
     — Как вы считаете, ваше величество, — обратился герцог к королю, — она придерживается столь же экстравагантных взглядов и относительно расположения органов в человеческом теле?
     — Нужно спросить у нее, — сказал король. — Доктор, вы расходитесь с нашими лучшими врачами и хирургами так же, как с нашими опытнейшими навигаторами и картографами?
     — В том, что касается расположения органов, — нет, государь.
     — Но судя по вашему тону, — сказал Адлейн, — в чем-то вы с ними все же расходитесь. В чем же?
     — В оценке функции органов, сударь, — сказала ему доктор. — Но это связано главным образом с кишками, а потому не представляет особого интереса.
     — Скажите мне, женщина, — заговорил герцог Вален, — вы покинули этот ваш Дрезен, потому что бежали от правосудия?
     Доктор холодно посмотрела на герцога Валена.
     — Нет, сударь.
     — Странно. Я уже решил, что вы слишком долго испытывали терпение и снисходительность ваших тамошних хозяев, а потому бежали, чтобы уйти от наказания.
     — Я могла остаться, а могла уехать, сударь, — ровным голосом сказала доктор. — Я решила уехать, чтобы постранствовать по миру и посмотреть, как живут люди в других краях.
     — И, кажется, нашли мало такого, с чем можете согласиться, — сказал герцог Кветтил. — Меня удивляет, что вы еще не вернулись туда, откуда прибыли.
     — Я нашла благосклонность доброго и справедливого короля, сударь, — сказала доктор, кладя перо назад на стол. Потом подняла глаза на короля, завела руки за спину и расправила плечи. — Мне оказана честь служить ему, насколько это в моих силах и пока его это устраивает. Я считаю, это затмевает все трудности, которые я претерпела в пути, и все то неприятное, что я увидела, покинув свой дом.
     — Все дело в том, что доктор слишком ценна, чтобы я мог отпустить ее домой, — заверил король герцога Кветтила. — Она практически наша пленница, хотя мы и держим это в тайне от нее, иначе она впала бы в ужасный гнев, не правда ли, доктор?
     Доктор опустила голову, чуть ли не застенчиво.
     — Ваше величество может изгнать меня на край света, но я все равно останусь пленницей ваших милостей.
     — Хвала Провидению, смотрите-ка, она временами даже может быть вежливой! — взревел вдруг Кветтил, хлопнув ладонью по столу.
     — Она даже может быть красивой, если ее одеть как подобает и причесать, — сказал король, снова беря перо цигиберна и крутя его перед лицом. — Полагаю, что за время нашего пребывания здесь мы устроим один-два бала. Доктор наденет свои лучшие платья и удивит всех нас своей грацией и изяществом. Не правда ли, Восилл?
     — Если этого хочет король, — сказала она, правда, я заметил, что после этих слов она поджала губы.
     — Вот замечательно, будем ждать с нетерпением, — сказал вдруг герцог Улресил, потом словно вспыхнул и тут же занялся поглощением фрукта.
     Остальные посмотрели на него, улыбнулись и обменялись понимающими взглядами. Доктор посмотрела на Улресила, произнесшего эти слова. Мне показалось, что взгляды их на мгновение встретились.
     — Значит, так тому и быть, — сказал король. — Вистер!
     — Ваше величество?
     — Пожалуй, пора музыку.
     — Слушаюсь, ваше величество.
     Вистер повернулся к музыкантам на террасе. Кветтил отпустил большую часть своей свиты. Улресил принялся набивать себе желудок, поглощая столько пищи, что хватило бы для прокорма обоих уведенных галков. Доктор снова занялась королевскими ногами: теперь она втирала пахучие масла в затвердевшие части кожи. Двух пастушек король отослал.
     — Адлейн собирался сообщить какую-то новость, да, Адлейн?
     — Я хотел это сделать в более конфиденциальной обстановке.
     Король оглянулся.
     — Здесь нет никого, кому мы не могли бы доверять.
     Кветтил устремил взгляд на доктора, которая подняла глаза и сказала:
     — Мне уйти, ваше величество?
     — Вы закончили?
     — Нет, ваше величество.
     — Тогда оставайтесь. Провидение знает, что я уже не раз вверял вам свою жизнь, а Кветтил и Вален, вероятно, полагают, что вам не хватает памяти или ума, чтобы шпионить как следует, а значит, если мы доверяем юному...
     — Его зовут Элф, государь, — сказала королю доктор. Она улыбнулась мне. — Он зарекомендовал себя честным и заслуживающим доверия учеником.
     — ... и юному Элфу, то мы можем говорить вполне свободно. Мои герцоги и начальник стражи, может, воздержатся от самых неприличных оборотов, а может, и нет, но я подозреваю, что если вы их и услышите, то не покраснеете. Адлейн. — Король повернулся к начальнику стражи.
     — Хорошо, государь. Поступило несколько сообщений, что кто-то из посольства морской компании дней двадцать назад покушался на цареубийцу УрЛейна.
     — Что? — воскликнул король.
     — Полагаю, из этого следует, что, как это ни печально, покушение не увенчалось успехом? — сказал Вален.
     Адлейн кивнул.
     — Этот самый, как его называют, «протектор», остался целехонек.
     — А что за морская компания? — спросил король, прищурившись.
     — Ее на самом деле не существует, — сказал Адлейн. — Ее создали специально, чтобы предпринять это покушение. Из сообщения следует, что члены делегации умерли под пыткой, не раскрыв ничего, кроме своего полного неведения относительно случившегося.
     — А причина — все эти разговоры о постройке военного флота, — сказал Вален, глядя на Квиенса. — Сплошная глупость, ваше величество.
     — Возможно, — согласился король. — Но пока мы должны делать вид, что поддерживаем эту глупость. — Он посмотрел на Адлейна. — Свяжитесь со всеми портами. Пошлите сообщения всем компаниям, которые пользуются нашей благосклонностью, что любые новые покушения на жизнь УрЛейна вызовут наше глубочайшее неудовлетворение со всеми вытекающими последствиями.
     — Но, государь!.. — попытался возразить Вален.
     — УрЛейн продолжает пользоваться нашей поддержкой, — сказал с улыбкой король. — Никто не должен знать, что мы противостоим ему, независимо от того, как мы относимся к его пребыванию у власти. Мир изменился, слишком многие обратили взоры к Тассасену и смотрят, что там происходит. Мы должны довериться Провидению, которое позаботится, чтобы этот цареубийственный режим пал сам по себе, продемонстрировав всем свою беззаконность. Если же мы будем замечены в том, что способствуем падению этого режима извне, то скептики только уверятся в том, будто от него исходит некая угроза, а значит (таков уж их образ мыслей), он не лишен и неких достоинств.
     — Но, государь, — сказал Вален, наклоняясь и глядя мимо  Кветтила — его старческий подбородок оказался при этом чуть ли не на столе, — Провидение не всегда ведет себя так, как следует. У меня в жизни было немало возможностей убедиться в этом, государь. Даже ваш дражайший отец, не имевший равного в подобных делах, случалось, не был слишком склонен ожидать, пока Провидение со своей мучительной медлительностью не выполнит то, чего можно достичь в десять раз быстрее одним быстрым и даже милосердным ударом. Провидение не торопится доставить то, чего мы от него ждем или желаем, государь. Провидение нужно подтолкнуть в верном направлении. — Он обвел остальных вызывающим взглядом. — Да-да, подтолкнуть, и хорошенько.
     — Мне казалось, что люди постарше обычно склонны проявлять терпение, — сказал Адлейн.
     — Только когда оно требуется, — пояснил Вален. — Сейчас не тот случай.
     — И тем не менее, — совершенно невозмутимо продолжал король, — с генералом УрЛейном случится то, что должно случиться. Как вы догадываетесь, у меня здесь свой интерес, дорогой герцог Вален, но вы и любой, для кого мое благоволение не пустой звук, не должны торопить события. Терпение — это средство, с помощью которого мы позволим плоду созреть, и тогда он упадет в наши руки сам — никуда не денется.
     Вален довольно долго смотрел на короля, потом вроде бы согласился с услышанным.
     — Ваше величество, простите старика, чьи дни сочтены и потому он опасается, что пожать плоды терпения сможет только в могиле.
     — Мы должны надеяться, что этого не случится, потому что я не желаю вам столь ранней смерти, мой дорогой герцог.
     Эти слова не очень утешили герцога. Кветтил похлопал его по руке, в твердости которой старик уже испытывал сомнения.
     — Как бы то ни было, но у цареубийцы больше поводов для беспокойства, чем у простых убийц, — сказал Кветтил.
     — Итак, — сказал король, с удовлетворенным видом откидываясь к спинке стула, — наша восточная проблема.
     — Я бы сказал, скорее западная проблема УрЛейна, — улыбнулся Кветтил. — Нам известно, что он продолжает посылать войска в Ладенсион. Два его лучших генерала, Сималг и Ралбут, уже находятся в городе Чалтоксерн. Они предъявили ультиматум баронам: если те к новолунию Джейрли не откроют перевалы и не пропустят войска протектората во внутренние города, пусть пеняют на себя.
     — А у нас есть основания полагать, что бароны займут позицию куда жестче, чем полагает УрЛейн, — сказал король с хитроватой улыбкой.
     — Я бы сказал: все основания, — сказал Кветтил. — Даже больше... — начал было он, но король поднял руку, сделал неопределенное движение в воздухе и прикрыл глаза. Кветтил бросил взгляд на нас и медленно, едва заметно кивнул.
     — Герцог Ормин, государь, — произнес Вистер.
     На тропинке показалась неуклюжая, сутулая фигура герцога Ормина. Он остановился у высокого ящика с картой, улыбнулся и отвесил поклон.
     — Государь. А, и герцог Кветтил здесь.
     — Ормин! — сказал король (Кветтил небрежнейшим образом поклонился). — Рад вас видеть. Как поживает ваша жена?
     — Гораздо лучше, государь. Легкая лихорадка, ничего страшного.
     — Вы не хотите, чтобы Восилл ее посмотрела?
     — Спасибо, государь, в этом нет нужды, — сказал Ормин, поднимаясь на цыпочки, чтобы увидеть, что делается за столом. — А, и доктор Восилл здесь.
     — Господин герцог, — сказала Восилл, слегка кивнув головой.
     — Присядьте с нами, — предложил король и оглянулся. — Герцог Вален, вы не будете так добры... нет-нет-нет. — На физиономии герцога Валена появилось такое выражение, будто ему сообщили, что в его сапог заползло ядовитое насекомое. — Вы ведь уже пересаживались, верно?.. Адлейн, освободите, пожалуйста, место для герцога.
     — С удовольствием, государь.
     — Какая великолепная карта, — сказал герцог Ормин, усаживаясь.
     — Вы так думаете? — спросил король.
     — Государь? Ваше величество? — заверещал вдруг молодой человек справа от Валена.
     — Герцог Улресил, — обратился к нему король.
     — Позвольте мне отправиться в Ладенсион, — сказал молодой человек. Он, казалось, наконец-то оживился, даже демонстрировал некоторое возбуждение. Когда он выразил желание поскорее увидеть доктора в бальном платье, он лишь проявил свою незрелость. Теперь он словно загорелся энтузиазмом, на лице его появилось нетерпеливое выражение. — Мне с несколькими друзьями. У нас есть оружие и достаточно воинов. Мы встанем под знамена того барона, которому вы более всего доверяете, и будем с радостью сражаться за...
     — Мой добрый Улресил, — сказал король. — Ваш энтузиазм весьма похвален, и, хотя я вам благодарен за это ваше желание, претворение его в жизнь вызовет у меня только гнев и презрение.
     — Почему, государь? — спросил молодой герцог, часто моргая. Лицо его зарделось.
     — Вы сидите за моим столом, герцог Улресил. Известно, что вы пользуетесь моей благосклонностью и принимаете советы от меня и от герцога Кветтила. А вы собираетесь драться с тем, кого я обязался поддерживать и должен, повторяю, делать вид, что поддерживаю. По крайней мере пока.
     — Но...
     — В любом случае, Улресил, — сказал герцог Кветтил, взглянув на Квиенса, — король предпочитает, чтобы сколь-нибудь значительными войсковыми соединениями командовали наемные генералы, а не знать.
     Король натянуто улыбнулся Кветтилу.
     — У моего отца была традиция вверять руководство крупными сражениями тем, кто с младых ногтей воюет и не занимается ничем другим. Моя знать командует своими владениями и своим досугом. Они набирают себе гаремы, улучшают свои дворцы, приобретают великие творения искусства, собирают налоги, с которых все мы получаем свое, и наблюдают за мелиорацией земель и очисткой городов. В том новом мире, который окружает нас сегодня, для человека найдется — даже с избытком найдется — чем заняться и о чем думать и кроме опасностей войны.
     Герцог Ормин хохотнул.
     — Король Драсин, бывало, говорил, что война — это не наука и не искусство, — сказал Ормин. — Это ремесло с элементами как науки, так и искусства, но в первую очередь — ремесло, и его нужно оставить тем, кто поднаторел в этом ремесле.
     — Но, государь... — попытался было возразить герцог Улресил.
     Король протянул в его направлении руку.
     — У меня нет сомнений в том, что вы с друзьями могли бы сами дать сражение врагу и сделать это не хуже любого наемного генерала, но, выиграв сегодня, вы можете проиграть завтра и даже поставить под угрозу существование королевства. Я все держу под контролем, Улресил. — Король улыбнулся молодому герцогу, хотя тот и не увидел этого, потому что, поджав губы, вперился в стол. — Однако, — продолжил король снисходительно веселым тоном, отчего Улресил тут же поднял глаза, — держите мечи наготове и проверьте, хорошо ли они наточены. Ваш день настанет в свой срок.
     — Слушаюсь, государь, — сказал Улресил, снова вперяя взгляд в стол.
     — Итак... — начал было король, но его прервал шум: у входа во дворец происходила какая-то суета.
     — Ваше величество, — сказал Вистер, устремив взгляд в направлении шума и привстав на цыпочки, чтобы увидеть, что там происходит.
     — Вистер, что вы там видите? — спросил король.
     — Какой-то слуга, государь. Он торопится. Он даже бежит.
     В этот момент и я, и доктор оглянулись под столом и тоже увидели упитанного юнца в форме дворцового лакея — он несся по тропинке в нашем направлении.
     — Я думал, что бегать тут запрещено, иначе гравий с дорожки будет попадать на клумбы, — сказал король, прикрывая ладонью глаза от чуть сместившегося светила.
     — Так и есть, государь, — сказал Вистер, принял самый строгий и суровый вид и направился навстречу юнцу, который остановился перед ним и, согнувшись в поясе, упер руки в колени — он запыхался и теперь пытался отдышаться.
     — Сударь!
     — Что случилось, молодой человек? — взревел Вистер.
     — Убийство, сударь!
     — Убийство? — повторил Вистер — он непроизвольно сделал шаг назад и словно съежился. Начальник стражи Адлейн мигом вскочил на ноги.
     — Что такое? — спросил Кветтил.
     — Что он сказал? — пробормотал Вален.
     — Где произошло? — обратился к юнцу Адлейн.
     — В камере мастера Нолиети, где проводят допросы, сударь.
     Герцог Кветтил издал короткий, заливистый смешок.
     — И что же в этом необычного?
     — Кого убили? — спросил Адлейн, направляясь к слуге.
      — Мастера Нолиети, сударь.
      
     10. ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ
     
     — Была когда-то одна страна, и звалась она Богатилия, и жили в ней Секрум и Хилити — кузина и кузен.
     — Кажется, ты уже рассказывал эту историю, ДеВар, — сказал Латтенс тонким капризным голосом.
     — Я знаю. Но та история еще не кончилась. У некоторых людей в жизни происходит больше одной истории. Я хочу рассказать тебе новую.
     — Ну, тогда другое дело.
     — Как ты себя чувствуешь? Ты здоров — сможешь выслушать одну из моих историй? Я знаю, они не очень интересны.
     — Я здоров, господин ДеВар.
     ДеВар чуть взбил под мальчиком подушки и дал ему выпить немного воды. Латтенс лежал в маленькой, но роскошно убранной комнате частных покоев вблизи гарема, где Перрунд и Хьюсс всегда могли навестить его. С другой стороны, это помещение находилось вблизи покоев его отца и доктора БреДелла, который объявил, что мальчик склонен к нервному истощению и у него в мозгу повышенное давление крови, а потому прописал ему кровопускания дважды в день. Приступы, случившиеся у мальчика в тот первый день, больше не повторялись, но силы к нему возвращались очень медленно.
     ДеВар, когда у него выдавалось время, приходил навещать Латтенса. Случалось это обычно, когда отец того посещал гарем, как сейчас.
     — Ну, если ты уверен.
     — Уверен. Пожалуйста, расскажи мне эту историю.
     — Хорошо. Как-то раз друзья сидели за игрой.
     — За какой игрой?
     — Это была очень сложная игра. К счастью, нам нет нужды вдаваться в подробности. Важно лишь, что они играли, а потом у них возник спор о правилах, потому что в этой игре было несколько наборов правил.
     — Это странно.
     — Да. Но такая уж это была игра. И вот они заспорили. Суть спора сводилась к следующему. Секрум утверждала: в этой игре (как и вообще в жизни) ты должен делать то, что тебе сейчас кажется правильным. Тогда как Хилити говорил: иногда ты должен делать то, что сейчас кажется неправильным, чтобы в конце концов вышло правильно. Тебе понятно?
     — Не очень.
     — Гм-м. Так. Ну, хорошо. Вот, скажем, этот твой маленький элтар. Как его зовут?
     — Винтл. А что?
     — Да, Винтл. Помнишь, ты принес его в дом, и он написал в углу?
     — Да, — сказал Латтенс.
     — И нам пришлось взять Винтла и ткнуть его носом в лужу, чтобы он больше этого не делал. Помнишь?
     — Да.
     — Малютке Винтлу это наверняка не понравилось, верно?
     — Да.
     — Можешь ты себе представить, что с тобой поступили бы так же, если бы ты, когда был маленький, наделал лужу?
     — Фу!
     — Но это было правильно, потому что теперь Винтл больше не делает ничего такого, когда его приносят в дом. И теперь он может находиться в доме вместе с нами, а не сидеть все время в клетке в саду.
     — Да.
     — Вот именно это люди и имеют в виду, когда говорят, что, если хочешь блага, нужно иногда быть жестоким. Ты слышал об этом раньше?
     — Да. Отец часто это говорит.
     — Я думаю, взрослые довольно часто говорят об этом детям. Но именно тут и не сошлись Секрум и Хилити. Секрум утверждала, что никогда нельзя быть жестоким во благо. Секрум говорила, что есть другие способы преподать людям урок, и добрые люди всегда должны пытаться найти такие способы и использовать их. Хилити считал, что это глупо и что сама история доказала: иногда необходимо быть жестоким во благо, и не важно, кого ты собираешься проучить — маленького зверька или целый народ.
     — Целый народ?
     — Ну да. Какую-нибудь империю или страну. Вроде Тассасена. Всех.
     — Ух ты.
     — И вот как-то после того, как они рассорились за игрой, Хилити решил проучить Секрум. Они с самого детства устраивали всевозможные розыгрыши, подшучивали друг над другом, и каждый ожидал от другого чего-то в этом роде. В тот день, вскоре после спора за игрой, Хилити и Секрум с двумя друзьями на своих огромных скакунах отправились в одно из самых любимых своих мест...
     — А это случилось до или после той истории, когда госпожа Леерил дала Хилити сладкого?
     — После. И вот они вчетвером прискакали на поляну в горах, где был водопад, много фруктовых деревьев и высокие скалы.
     — А сахарные скалы там были?
     — Множество. И у всех разный вкус, правда, Секрум и Хилити с друзьями взяли еду с собой. И вот они поели, искупались в озере у подножья водопада, потом стали играть в прятки и другие игры, а потом Хилити сказал, что у него есть специальная игра для Секрум. Хилити попросил двух друзей оставаться на месте — на берегу озера, а сам вместе с Секрум поднялся по скалам к истоку водопада. Они встали на краю обрыва, с которого падала вода.
     Секрум об этом не знала, но Хилити побывал там днем раньше и неподалеку от обрыва спрятал доску.
     Теперь Хилити вытащил доску из кустов и сказал, что Секрум должна встать на ее краю, чтобы другой конец свешивался над пропастью. Хилити собирался идти по этой доске к висячему концу, но (на этом месте Секрум слегка перепугалась) он сначала завяжет себе глаза, чтобы не видеть, что делает. Секрум будет направлять его, и весь трюк заключался в том, как далеко по доске отпустит его Секрум. Вот это и было самое главное.
     После чего — если, конечно, Хилити не сорвется в пропасть и не разобьется о камни или ему повезет и он, сорвавшись, упадет в воду, избежав скальных выступов, — наступит очередь Секрум: ей предстоит сделать то же самое, а Хилити будет стоять на конце доски и говорить, можно ли шагнуть еще или нужно остановиться. Секрум все это не очень понравилось, но все же она согласилась, чтобы не получилось, будто она не доверяет Хилити. И вот Хилити надел на глаза повязку, сказал Секрум, насколько нужно выдвинуть доску над пропастью, потом встал на нее и, раскинув руки в поисках равновесия, пошел к ее концу. Вот так.
     — И он упал?
     — Нет, не упал. Секрум сказала ему остановиться, когда он был почти на самом конце доски. Тогда Хилити снял с глаз повязку и остался стоять, раскинув руки и помахивая двум девушкам внизу. Они кричали и махали ему в ответ. Хилити осторожно развернулся и пошел назад — на твердую скалу. А потом наступил черед Секрум.
     Секрум надела повязку. Она слышала, как Хилити выдвигает доску над пропастью на нужную ему длину, потом ступила на нее — осторожно и медленно поставила ногу и вытянула руки, как и Хилити.
     — Вот так?
     — Вот так. Доска раскачивалась, и у Секрум сердце уходило в пятки. Поднялся ветерок, он дул прямо в лицо Секрум, отчего сердце ее стучало еще сильнее, но она продолжала осторожно переступать ногами, двигаясь к концу доски, а конец этот, казалось ей, далеко-далеко.
     Секрум добралась до конца, и Хилити велел ей остановиться, и та остановилась. Потом медленно завела руки себе за голову и сняла повязку.
     — Вот так?
     — Вот так. Она помахала друзьям внизу на траве.
     — Вот так?
     — Вот так. Потом повернулась, чтобы вернуться назад, но в этот момент Хилити сошел с доски, и та вместе с Секрум полетела вниз.
     — Нет!
     — Да. Только доска улетела не очень далеко, потому что Хилити привязал ее за другой конец веревкой, а вот Секрум с криком рухнула в озеро у подножья водопада, подняв целый фонтан брызг, и исчезла из вида. Две ее подружки ринулись за ней в воду, а Хилити, спокойно затащив доску наверх, встал на колени у края обрыва и уставился вниз, дожидаясь, когда Секрум всплывет на поверхность.
     Но Секрум не всплыла. Две ее подружки плавали вокруг места падения, ныряли вглубь, обследовали скалы, стоящие по берегам озера, — но Секрум не было и следа. Наверху, на скале, Хилити в ужасе смотрел на то, что сделал. Ведь он-то хотел только преподать Секрум урок, показать ей, что никому нельзя доверять. Он хотел быть жестоким во благо, так как считал, что взгляды Секрум в один не самый прекрасный для нее день приведут ее к гибели, если не преподать ей урок, научив быть осторожнее, но теперь все вроде складывалось так, что из-за его (Хилити) взглядов погибла его кузина и лучший друг, — ведь прошло немало времени, а Секрум так и не всплыла.
     — А Хилити нырнул за ней в воду?
     — Да! Он нырнул в озеро и так сильно ударился о воду, что потерял сознание, но двое друзей спасли его и вытащили на берег, на траву. Они все еще хлопали его по щекам и выдавливали воду из его легких, когда из воды, вся в крови, хромая появилась Секрум — посмотреть, что стало с ее другом.
     — Так она была жива!
     — Она ударилась головой о подводную скалу, когда упала в озеро, и чуть было не утонула, но ее вынесло на поверхность за водопадом и тащило потоком, пока не заклинило между двух скал. Там она пришла в себя и поняла, что было на уме у Хилити. Она рассердилась на него и на двух своих подружек, так как решила (ошибочно), что те были с ним в сговоре, а потому не окликнула их, даже наоборот, когда те проплывали мимо — Секрум нырнула под воду, и они ее не заметили. И только когда ей показалось, что и Хилити пострадал при падении, она подплыла к берегу и вышла из воды.
     — А Секрум потом простила Хилити?
     — Вообще-то да, но они после этого уже никогда не были такими близкими друзьями, как прежде.
     — Но оба остались живы?
     — Хилити быстро пришел в себя, и, когда увидел Секрум живой, у него словно гора с плеч свалилась. Рана на голове у Секрум была не такая уж серьезная, хотя у нее и по сей день остался необычный треугольный шрам на голове в том месте, где она ударилась о скалу. Вот здесь, над левым ухом. К счастью, шрам закрыт волосами.
     — А Хилити, что с ним было?
     — Хилити пытался доказать свою правоту. А люди нередко ведут себя неподобающе, когда хотят доказать свою правоту. Конечно же, он заявил, что все доказал. Он уверял, что преподал Секрум именно тот урок, какой хотел, и так хорошо, что Секрум мгновенно его усвоила — ведь она пряталась среди скал и не выходила на берег именно для того, чтобы в свою очередь преподать урок Хилити.
     — Так-так.
     — Вот именно что так-так.
     — Значит, Хилити был прав?
     — Секрум ни за что бы с этим не согласилась. Секрум говорила, что во время этого урока она поранила голову и мозги у нее повредились, а это как раз доказывало ее правоту — она теперь утверждала, что, только лишь повредив мозги, люди могут оценить, что такое жестокость во благо.
     — Ох-ох-ох, — зевнул Латтенс. — Эта история интереснее прошлой, но довольно трудная.
     — Я думаю, тебе пора отдохнуть. Тебе ведь нужно поправляться, верно?
     — Как Секрум и Хилити.
     — Верно. Они поправились.
     ДеВар, увидев, что глаза у мальчика закрылись, подоткнул под него одеяло. Ручка мальчика вытянулась и нащупала что-то. Это был квадратик из потертой бледно-желтой материи, который Латтенс сжимал в кулачке изо всех сил. Он прижал квадратик к щеке и, устраиваясь поудобнее на подушке, вдавил в нее голову.
     ДеВар поднялся и пошел к двери, кивнув няньке, которая вязала у окна.
     
     Протектор встретил своего телохранителя в гостевой комнате внешнего гарема.
     — А, ДеВар, — сказал УрЛейн, выходя резвым шагом из дверей гарема и набрасывая на плечи длиннополую накидку. — Ты видел Латтенса?
     — Видел, государь, — сказал ДеВар, идя в шаг с протектором.
     Двое бойцов дворцовой стражи, охранявших вход в гарем, пока там находился УрЛейн, последовали за ними в двух шагах. Этот дополнительный эскорт был ответом ДеВара на новые опасности, которые, по его мнению, грозили УрЛейну после нападения посла морской компании и начала войны в Ладенсионе — она шла уже несколько дней.
     — Он спал, когда я заглянул к нему, — сказал УрЛейн. — Я увижу его позднее. Как он там?
     — Ему еще нужно набираться сил. Я думаю, доктор пускает слишком много крови.
     — Пусть каждый занимается своим делом, ДеВар. РеДелл знает, что делает. Ведь тебе, наверно, не очень понравилось бы, начни он учить тебя тонкостям фехтования.
     — Не понравилось бы, государь. И все же я остаюсь при своем мнении. — Несколько мгновений ДеВар выглядел смущенным. — Я бы хотел сделать кое-что, государь.
     — Что?
     — Я бы хотел, чтобы еду и питье Латтенса пробовали, перед тем как давать ему. Чтобы быть уверенным, что его не пытаются отравить.
     УрЛейн остановился и посмотрел на своего телохранителя.
     — Не пытаются отравить?
     — Это просто мера предосторожности, государь. Я не сомневаюсь, что у него... просто болезнь, ничего серьезного. Но чтобы быть спокойным, я прошу вашего разрешения.
     УрЛейн пожал плечами.
     — Ну что ж, если ты считаешь это необходимым. Пожалуй, мои пробователи не будут возражать против лишнего куска. — Он быстрым шагом пошел дальше.
     Они вышли из гарема и заспешили к парадной части дворца, но УрЛейн вдруг остановился на полпути, а потом зашагал медленнее. Он потер себе шею сзади.
     — Время от времени тело решает напомнить мне о моем возрасте, — сказал он. Он усмехнулся и похлопал ДеВара по руке. — Так что, я лишил тебя противника, ДеВар?
     — Противника, государь?
     — Противника по игре. — Он подмигнул. — Перрунд.
     — Ах вот вы о чем.
     — Вот что я тебе скажу, ДеВар. Эти молоденькие девицы очень привлекательны, но когда имеешь дело с настоящей женщиной, то понимаешь, что они всего лишь девчонки. — Он снова потер себе шею. — Да спасет меня Провидение. С ней я понимаю, на что еще способен. — Он рассмеялся и вытянул руки. — Если я когда и удалюсь на покой в гарем, то виновата будет Перрунд, но винить ее за это нельзя.
     — Да, государь.
     Они подошли к королевскому залу, где УрЛейн проводил ежедневные совещания по обстановке на театре военных действий. Из-за охраняемых стражниками двойных дверей он услышал голоса. УрЛейн повернулся к ДеВару.
     — Следующие два колокола я проведу здесь, ДеВар. ДеВар посмотрел на дверь, и на его лице появилось мучительное выражение, как у мальчика без гроша в кармане перед витриной кондитерской.
     — Я считаю, что должен быть с вами во время этих совещаний, государь.
     — Послушай, ДеВар, среди своих военных я в безопасности, а у дверей стоит усиленная охрана.
     — Государь, вожди, погибшие от рук убийц, обычно считали себя в безопасности за мгновение до того, как это случилось.
     — ДеВар, — с пониманием в голосе сказал УрЛейн. — Всем этим людям я могу доверить свою жизнь. Большую ее часть мы шли рука об руку. И уж некоторых из них я знаю дольше тебя. Им я могу доверять.
     — Но, государь...
     — А в твоем присутствии кое-кто из них чувствует себя неловко, — сказал УрЛейн, и в его голосе послышалась нетерпеливая нотка. — Они считают, что телохранитель не должен получать столько власти. Одно твое присутствие выводит их из себя. Им кажется, что в комнате становится темнее.
     — Я надену шутовской колпак, чтобы их не смущать...
     — Нет, — сказал ему УрЛейн и положил руку на плечо своего телохранителя. — Я тебе приказываю в течение двух ближайших колоколов развлекаться, как твоей душе угодно, а потом, когда мои генералы доложат, сколько еще городов они захватили со вчерашнего дня, возвращайся к исполнению своих обязанностей. — Он похлопал ДеВара по плечу. — Ступай. И если меня не будет здесь, когда вернешься, значит, я снова в гареме — устроил еще одну схватку с твоим противником. — Он ухмыльнулся ДеВару и сжал его локоть. — От всех этих разговоров о войне и победных сражениях у меня кровь прямо-таки приливает к члену!
     Он оставил в коридоре ДеВара, который стоял, разглядывая плитки пола, и прошел в открывшуюся дверь. Дверь затворилась за ним, заглушив гомон, хлынувший было оттуда. Два стражника присоединились к своим товарищам по другую сторону двери.
     Челюсти ДеВара двигались так, будто он что-то жевал, потом он сплюнул и пошел прочь.
     
     Штукатур почти закончил ремонт Расписанной палаты. Он положил последний слой и теперь ждал, пока тот подсохнет, а сам тем временем, стоя на коленях на забрызганном белилами куске материи, обозревал свои инструменты и ведерки, пытаясь вспомнить, в каком порядке их собирают. Обычно эту работу делал его ученик, но сейчас пришлось работать одному, потому что задание было секретным.
     Незапертая дверь палаты открылась, и показалась фигура облаченного в черное ДеВара, телохранителя протектора. Штукатур поймал взгляд, которым смерил его этот смуглолицый человек, и мороз подрал у него по коже. Да не допустит Провидение, чтобы его убили теперь, когда он закончил работу. Он знал, что работа эта секретна — за слоем штукатурки находилось тайное помещение, и сомнений не было: помещение это предназначалось для того, чтобы оттуда можно было вести наблюдение. Но неужели секрет таков, что его готовы убить, лишь бы он не проболтался? Штукатур и прежде производил кое-какие работы во дворце. Он был честен и язык держал за зубами. Они это знали. Они знали его. Его брат служил во дворцовой страже. Ему можно было доверять. Он никому ничего не расскажет. Он готов поклясться в этом своими детьми. Они не могут его убить. Не могут!
     Штукатур съежился при приближении ДеВара. Меч телохранителя в черных ножнах раскачивался при ходьбе, с другой стороны на бедре висел длинный кинжал. Штукатур заглянул в лицо ДеВара, но увидел только холодное, пустое выражение, которое ужаснуло его даже сильнее, чем безжалостная свирепость лживой улыбки убийцы. Он попытался что-то сказать, но не смог. Он почувствовал, что еще немного, и содержимое его желудка выплеснется наружу.
     ДеВар, казалось, едва замечал его. Он бросил на штукатура беглый взгляд, посмотрел на скрывавшую тайник новую перегородку — еще влажную, между других расписанных панелей похожую на обескровленное лицо между живыми и румяными, — потом прошел к небольшому возвышению. Штукатур, ощущая сухость во рту, развернулся на коленях, чтобы видеть ДеВара. Телохранитель потрогал подлокотник трона, стоявшего на возвышении, затем направился к панели на другой стороне комнаты, где и остановился. Панель представляла сцену в гареме — стилизованные изображения томных, пышногрудых женщин в откровенных нарядах: они возлежали, играя в разные игры или попивая вино из тонких бокалов.
     Черная фигура застыла там на несколько мгновений, а когда ДеВар заговорил, штукатур вскочил на ноги.
     — Ну что, эта панель закончена? — спросил ДеВар. Говорил он громко, голос эхом разносился по пустой комнате.
     Штукатур сглотнул, сухо откашлялся и наконец смог выдавить из себя:
     — Д-д-да, с-с-сударь. Худ-д-дожник может работать уже завтра, когда все высохнет.
     Продолжая смотреть на полотно с гаремной сценой, телохранитель тем же глухим голосом сказал:
     — Хорошо. — А потом неожиданно, без всякого замаха, одним сильнейшим ударом пробил правым кулаком панель, перед которой стоял.
     Штукатурка с хрустом посыпалась на пол.
     ДеВар постоял еще мгновение — кулак его утонул в панели с изображением гарема. Потом медленно вытащил руку из пробитого отверстия, и еще несколько кусков штукатурки с росписью упали на пол.
     Штукатур трясся от страха. Ему хотелось бежать отсюда сломя голову, но его ноги словно приросли к полу. Он хотел закрыться руками, но руки словно приклеились к бокам.
     ДеВар стоял, глядя на свою правую руку, потом принялся неторопливо отряхивать пыль с черной материи. Он поворотился на каблуках и быстро направился к двери, но, дойдя до нее, остановился и обернулся. Выражение безутешной нестерпимой муки на его лице стало еще очевиднее. Он посмотрел на только что разбитую им панель.
     — Вот еще панель, которую нужно залатать. Вероятно, ее сломали еще раньше, верно?
     Штукатур принялся отчаянно кивать головой.
     — Да-да, конечно, сударь. Да, обязательно. Я уже и сам это заметил, раньше. Я займусь ею немедленно, сударь.
     Телохранитель смерил штукатура взглядом.
     — Хорошо. Стражник выпустит тебя.
     Потом он вышел, дверь закрылась, щелкнул замок.
     
     11. ДОКТОР
     
     Начальник стражи дворца Ивенир поднес к носу надушенный платок. Перед ним стояла каменная плита с железными кандалами, ручными и ножными, соединенными полосками звериной шкуры. Но эти приспособления не стесняли того, кто сейчас находился на плите, потому что на ней распростерлось безжизненное тело главного королевского палача. Нолиети лежал обнаженным, если не считать небольшой повязки, прикрывавшей гениталии. Рядом с начальником стражи Полчеком стоял Ралиндж, главный палач герцога Кветтила, и молодой, с посеревшим лицом и весь в поту писарь, присланный начальником стражи Адлеином: тот возглавил поисковый отряд, отправившийся на поиски Юнура, помощника палача. Лицом к ним с другой стороны плиты стояли доктор Восилл, ее помощник (то есть я) и доктор Скелим, личный врач герцога Кветтила.
     Камера для допросов под дворцом Ивенир была относительно невелика. Под низким потолком пахло разной мерзостью, включая и самого Нолиети. И дело было не в том, что тело начало разлагаться (убийство случилось всего несколько часов назад), а в грязи и коросте на бледной коже погибшего главного палача — чистоплотностью он не отличался, это было очевидно. Начальник стражи Полчек смотрел на блоху, которая выпрыгнула из-под повязки на бедрах мертвеца и стала двигаться вверх по его животу.
     — Смотрите. — Доктор Скелим показал на крохотное насекомое, ползущее по грязной коже. — Кое-кто покидает тонущий корабль.
     — Ищет тепла, — сказала доктор Восилл, выкидывая руку, чтобы прихлопнуть насекомое.
     Блоха исчезла за мгновение до того, как рука настигла ее — скакнула в сторону, только ее и видели. У Полчека на лице появилась улыбка, меня тоже позабавила наивность доктора. Как это говорят — поспешность нужна при ловле блох. Вот уж точно нужна — поди поймай блоху. Пальцы доктора схватили воздух, но она поднесла их к лицу и внимательно осмотрела, свела кончики и потерла ими о бедро. Потом доктор посмотрела на Полчека, стоявшего с удивленным видом.
     — Наверное, прыгнула на кого-то из нас. Фонарь в потолке, прямо над плитой, был открыт, видимо, в первый раз за долгое время, судя по тому, сколько пыли и всякого мусора просыпалось на беднягу писаря, отряженного доктором на эту работу. Мрачную сцену освещал еще и напольный светильник, стоявший поблизости.
     — Мы можем продолжать? — ворчливым голосом сказал начальник стражи Ивенира. Полчек был крупный, высокий человек со шрамом, уродовавшим его лицо — он начинался у кромки седых волос и заканчивался на подбородке. После падения в прошлом году на охоте он хромал — колено у него не сгибалось. Именно по этой причине не он, а Адлейн отправился на поиски Юнура. — Я никогда не получал ни малейшего удовольствия, присутствуя при том, что происходило здесь.
     — Думаю, что те, с кем это происходило, тоже не получали удовольствия, — заметила доктор Восилл.
     — Ну, они этого и не заслуживали, — сказал доктор Скелим, одна его рука нервно теребила воротник, а взгляд обшаривал потолок и стены с многочисленными кругловатыми нишами. — Да, местечко тесное и неуютное, верно? — Он посмотрел на начальника стражи.
     Полчек кивнул.
     — Нолиети жаловался, что ему тут даже кнутом негде размахнуться, — сказал он.
     Серолицый писарь начал делать пометки в своей маленькой грифельной книжечке. Острый кончик мелка производил скрежещущий, пискливый звук.
     Скелим фыркнул.
     — Похоже, ему больше не придется махать кнутом. О Юнуре что-нибудь известно, господин начальник стражи?
     — Мы знаем, в какую сторону он ушел, — сказал Полчек. — Погоня схватит его еще до наступления темноты.
     — Вы думаете, они доставят его живым и здоровым? — спросила доктор Восилл.
     — Адлейну знакомы эти охотничьи угодья, а мои гончие хорошо натасканы. Ну, укусят мальчишку раз-другой, но, когда его доставят сюда, к мастеру Ралинджу, он будет вполне жив, — сказал Полчек, бросив взгляд на тучного человека, стоявшего рядом с ним, а потом снова зачарованно вперившись в надрез, который почти отделил голову Нолиети от шеи. Ралиндж, услышав свое имя, смерил взглядом Полчека и улыбнулся, показывая ряд зубов, которые он с удовольствием выбил у своих жертв и вставил себе вместо собственных, давно сгнивших. По-лчек неодобрительно заворчал.
     — Господа, меня сейчас беспокоит судьба Юнура, — сказала доктор Восилл.
     — Неужели, мадам? — сказал Полчек, не отрывая платка от носа и рта. — Что это вас так заботит его судьба? — Он повернулся к Ралинджу. — Я полагаю, что его судьба сейчас находится в руках тех из нас, кто расположился по эту сторону стола, доктор. Или он болен чем-то таким, что может лишить нас возможности расспросить его о случившемся?
     — Вряд ли это убийство совершил Юнур, — ответила доктор.
     Доктор Скелим иронически хмыкнул. Полчек поднял взгляд в потолок, который был совсем близко от него. Ралиндж никак не мог оторвать глаз от раны.
     — Вы так думаете, доктор? — с усталым видом сказал Полчек. — И что же привело вас к такому странному выводу?
     — Этот человек мертв, — сердито сказал Скелим, махнув рукой в сторону тела. — Убит на своем рабочем месте. Люди видели, как убийца бросился бежать в лес, пока еще кровь не перестала течь. Хозяин бил мальчишку, а то и делал с ним кое-что похуже. Это всем известно. Только женщина не усмотрит тут очевидного.
     — Нет уж, дайте высказаться милейшей госпоже доктору, — сказал Полчек. — Я просто горю нетерпением проследить за ходом ее мыслей.
     — Тоже мне — доктор, — пробормотал Скелим, отворачиваясь.
     Доктор проигнорировала замечание своего коллеги и наклонилась, чтобы потрогать рваные куски кожи, когда-то обтягивавшие шею Нолиети. У меня в горле образовался комок.
     — Рана была нанесена зазубренным инструментом, возможно, большим ножом, — сказала она.
     — Удивительная мысль, — саркастически сказал Скелим.
     — Был сделан один удар слева направо. — Доктор раздвинула куски кожи у левого уха мертвеца. Должен признаться, что у ее помощника в этот момент тошнота подступала к горлу, однако я, как и палач Ралиндж, не мог оторвать взгляда от раны. — Удар рассек все главные сосуды, трахею...
     — Что-что? — переспросил доктор Скелим.
     — Трахею, — терпеливо сказала доктор, указывая на перерезанную трубку внутри шеи Нолиети. — Дыхательное горло.
     — Мы здесь называем это дыхательным горлом, и нам не нужны никакие иностранные слова, — ухмыльнулся доктор Скелим. — Такие словечки годятся для всяких шаманов, которые пытаются поразить других своими сомнительными познаниями.
     — Но если мы заглянем чуть глубже... — сказала доктор, возвращая голову трупа на место и приподнимая его плечи над плитой. — Элф, подложи-ка этот чурбан ему под плечи.
     Я, едва сдерживая рвоту, поднял деревянный чурбан, похожий на миниатюрную плаху, и подсунул его под плечи мертвеца.
     — Подержи-ка его волосы, Элф, — сказала доктор, закидывая назад голову Нолиети. Рана открылась еще шире, издав громкий хлюпающий звук. Я ухватился за редкие каштановые волосы Нолиети и отвернулся. — Но если мы заглянем поглубже, — повторила доктор, на которую все это, казалось, не производило ни малейшего впечатления; она наклонилась над сплетением многоцветных трубок, которые прежде были гортанью Нолиети, — то увидим: оружие убийцы вошло так глубоко, что перерубило верхнюю часть позвоночного столба вот здесь, в районе третьего шейного позвонка.
     Доктор Скелим опять презрительно фыркнул, но уголком глаза я увидел, что он наклонился поближе к открытой ране. От дальнего конца стола раздался звук рвоты — писарь начальника стражи Адлейна быстро отвернулся и согнулся пополам над водостоком, его записная книжка с треском упала на пол. Я тоже почувствовал, как желчь подступает ко рту, и постарался не дать ей прорваться.
     — Вот здесь. Видите? Вот здесь, под хрящом гортани, скол на позвонке, образовавшийся, когда оружие вытаскивали.
     — Ах, как это интересно, — сказал Полчек. — Только что вы этим хотите сказать?
     — Направление удара показывает, что убийца — правша. Можно практически не сомневаться, что удар был нанесен правой рукой. Глубина раны указывает, что удар был нанесен человеком богатырского сложения, а это лишний раз свидетельствует о том, что убийца нанес удар главной рукой, потому что никому не удастся бить так точно и сильно слабой рукой. Кроме того, угол удара, то есть наклон раны относительно горла жертвы, говорит о том, что убийца был как минимум на голову выше ее.
     — О Провидение! — воскликнул доктор Скелим. — Уж давайте лучше выворотим его кишки, как древние жрецы, и по ним прочтем имя убийцы. Могу гарантировать, они скажут «Юнур» или уж как там его.
     Доктор Восилл повернулась к Скелиму.
     — Неужели вы не понимаете — Юнур ниже Нолиети, к тому же он левша. Насколько я понимаю, особой силой он не отличается, роста, может, чуть выше среднего, но никак не богатырь.
     — Может, он был в бешенстве, — высказал предположение Полчек. — В определенных обстоятельствах люди обретают нечеловеческую силу. Я слышал, это часто случается именно в таких вот условиях.
     — К тому же Нолиети мог стоять в этот момент на коленях, — сказал доктор Скелим.
     — А то и Юнур мог встать на что-нибудь, — вставил Ралиндж неожиданно низким и осипшим голосом. Он улыбнулся.
     Доктор бросила взгляд на ближайшую к ней стену.
     — Нолиети стоял у того верстака, когда ему нанесли удар сзади. Артериальная кровь хлынула в потолок, а венозная — прямо на верстак. Он не стоял на коленях.
     Писаря перестало рвать, он поднял упавшую записную книжку и вернулся на свое место у стола, бросив извиняющийся взгляд на Полчека, который словно не заметил его.
     — Госпожа? — набрался смелости я.
     — Да, Элф.
     — Можно мне отпустить его волосы?
     — Да, конечно же, Элф. Извини.
     — Не важно, как именно Юнур сделал это, — сказал Скелим. — Он, так или иначе, был здесь, когда это случилось. Он убежал после того, как это случилось. Конечно, это сделал он. — Доктор Скелим с неприязнью посмотрел на доктора Восилл.
     — Дверь не была заперта и не охранялась, — заметила доктор. — Вполне возможно, что Юнур был отослан с каким-то поручением, а когда вернулся, обнаружил, что его хозяин убит. Что же до...
     Доктор Скелим потряс головой и протянул руку к доктору.
     — Эти женские фантазии и нездоровая тяга к крови могут являть собой разновидность душевной болезни, мадам, но не имеют никакого отношения к поимке преступника и выяснению истины.
     — Доктор прав, — сказал Полчек. — Мы видим, что вы неплохо разбираетесь в покойниках, мадам, но вы должны признать, что я кое-что понимаю в злодействах. И я знаю, что бегство является несомненным свидетельством вины.
     — Возможно, Юнур просто испугался. Он, судя по всему, не отличается большим умом. Вероятно, он впал в панику. Я вовсе не думаю, что его бегство — это самое подозрительное, что он мог сделать.
     — Что ж, скоро мы его схватим, — подытожил Пол-чек. — И Ралиндж узнает правду.
     Когда заговорила доктор, то вышло это довольно ядовито, что, думаю, удивило всех нас.
     — Уж он-то, конечно, узнает, — сказала она.
     Ралиндж во весь рот улыбнулся доктору. Изуродованное шрамом лицо Полчека приобрело мрачноватое выражение.
     — Да, мадам, узнает, — сказал он ей. Он махнул рукой в сторону тела, по-прежнему лежащего между нами. — Все это, конечно, было весьма забавно, но когда вам в следующий раз захочется удивить стоящих выше, чем вы, людей, вашими гнусными познаниями в человеческой анатомии, я бы попросил избавить от этого тех, у кого есть дела поважнее, и в первую очередь меня. Всего доброго.
     Полчек повернулся и вышел, пригнувшись в дверях и кивнув стражникам, отсалютовавшим ему. Писарь, которого недавно вырвало, неуверенно поднял взгляд от своих незавершенных записок. Он явно не знал, что делать дальше.
     — Я согласен, — сказал доктор Скелим с ноткой язвительности в голосе, поворачивая свое маленькое лицо к доктору. — Вы, должно быть, околдовали нашего доброго короля, мадам, но меня вам не провести. Если вам не безразлична ваша собственная безопасность, то вы должны уговорить короля отпустить вас, убраться отсюда как можно скорее и вернуться в ту страну, где вы росли и где царят такие уродливые нравы. Всего доброго.
     Серолицый писарь все еще колебался, глядя на бесстрастное лицо доктора. Скелим, надменно подняв голову, быстрым шагом вышел из помещения. Потом писарь пробормотал что-то все еще улыбающемуся Ралинджу, с щелчком закрыл свою книжку и заторопился следом за маленьким доктором.
     — Вы им не нравитесь, — сказал главный палач герцога Кветтила доктору. Улыбка его стала еще шире. — А мне нравитесь.
     Доктор несколько мгновений смотрела на него через плиту, потом подняла руки и сказала:
     — Элф, влажное полотенце, пожалуйста.
     Я бросился к скамье, взял кувшин с водой, вытащил полотенце из саквояжа доктора и намочил его. Потом я смотрел, как она моет руки, не сводя взгляда с невысокого полного человека по другую сторону плиты. Я протянул ей сухое полотенце. Она вытерла руки.
     Ралиндж продолжал улыбаться.
     — Вы, наверно, презираете мое ремесло, госпожа доктор, — тихим голосом сказал он; слова из его рта с этими жуткими зубами вылетали словно камни. — Но я умею не только мучить, но и услаждать.
     Доктор протянула мне полотенце и сказала:
     — Идем, Элф. — Она кивнула Ралинджу, и мы направились к двери.
     — А боль может быть наслаждением, — сказал нам в спину Ралиндж.
     Я почувствовал, как мурашки бегут у меня по телу и тошнота снова подступает к горлу. Доктор ничего не ответила.
     
     — Это всего лишь простуда, государь.
     — Всего лишь простуда! Я знаю людей, умерших от простуды.
     — Так случается, государь, но вы не умрете. Как сегодня ваше колено? Давайте посмотрим.
     — Кажется, уже лучше. Вы поменяете повязку?
     — Конечно. Элф, будь добр...
     Я вытащил из докторского саквояжа бинты и кой-какие инструменты, разложил их на куске материи на огромной королевской кровати. Это происходило в частных королевских покоях на следующий день после убийства Нолиети.
     Королевские покои в Ивенире расположены под великолепным куполом в задней части дворца и над остальной частью огромного здания. Купол, покрытый листовым золотом, возвышается над приподнятой частью крыши и отделен от нее небольшим строгим садиком. Самые рослые деревья, растущие на вершинах холмов за дворцом, не доходят до уровня крыши, а потому выше ее по эту сторону долины ничего нет. Из выходящих на север окон, сквозь которые поступает свет в просторные комнаты покоев, не видно ничего, кроме синего неба над правильными геометрическими формами сада и ограды из слоновой кости. От этого королевские покои приобретают странный, заколдованный вид, словно не принадлежат этому миру. Должен сказать, что прозрачный горный воздух усиливает ощущение неземной чистоты, но все же главная особенность, сообщающая особую атмосферу этому месту, — отсутствие всяких признаков земной суеты и следов человеческой деятельности.
     — Я буду готов к балу в следующую малую луну? — спросил король, глядя, как доктор готовится перевязывать его колено. Правда, особой нужды менять бинты не было — старые оставались безукоризненно чисты, поскольку король, после того как днем раньше в Тайном саду нам сообщили о кончине Нолиети, начал чихать, жаловаться на горло и улегся в постель.
     — Думаю, ко времени бала вы будете в порядке, государь, — сказала доктор. — Только постарайтесь не чихать на всех.
     — Я — король, Восилл, — возразил король, сморкаясь в свежий платок. — Я буду чихать, на кого мне заблагорассудится.
     — Значит, вы будете передавать другим болезнетворные соки, которые будут зреть в этих людях, а когда вы поправитесь, кто-нибудь из них, случайно чихнув в вашем присутствии, может повторно заразить вас, и тогда болезнь будет снова вызревать в вас, пока они выздоравливают, и так без конца.
     — Не надо меня учить, доктор. У меня сейчас не то настроение.
     Король бросил взгляд на груды подушек вокруг, открыл было рот, чтобы позвать слугу, но тут расчихался, клюя при этом носом так, что его светлые кудри взлетали вокруг его головы. Доктор поднялась со стула и, пока король чихал, подтащила его повыше и взбила вокруг него подушки. Король удивленно посмотрел на нее:
     — Вы, оказывается, сильнее, чем представляетесь, доктор.
     — Да, государь, — сказала доктор с застенчивой улыбкой и снова принялась разбинтовывать колено короля. — Но все же слабее, чем могла бы быть.
     Одета она была так же, как и днем раньше. Ее длинные рыжие волосы были уложены тщательнее, чем обычно, расчесаны, заплетены и теперь лежали на ее длиннополом жакете, доходя чуть ли не до талии. Она посмотрела на меня, и тут я понял, что поедаю ее взглядом. Я опустил глаза.
     Из-под огромной кровати торчал уголок какой-то одежды кремового цвета, показавшийся мне странно знакомым. Я с удивлением смотрел на него несколько мгновений и наконец испытал укол зависти к королевским привилегиям: я понял, что это часть костюма пастушки. Я затолкал его подальше под кровать кончиком ботинка. Король устроился между своих подушек.
     — Какие новости о сбежавшем мальчишке? О том, кто убил главного палача?
     — Его поймали сегодня утром, — сказала доктор, продолжая разматывать старый бинт. — Но я не думаю, что это он совершил убийство.
     — Неужели? — сказал король.
     Лично мне, хозяин, показалось, что королю совершенно все равно, какие мысли на этот счет у доктора, но это давало доктору возможность объяснить более или менее подробно (в особенности человеку, который, хоть и стоял на недостижимой высоте, был простужен и только что съел легкий завтрак), почему она убеждена в том, что Юнур не убивал Нолиети. Должен сказать, что накануне вечером на дворцовой кухне все ученики, помощники и пажи пришли к единому мнению: мол, единственная странность во всем этом деле состояла в том, как Юнур мог так долго откладывать свой замысел.
     — Ну ничего, — сказал король. — Не сомневаюсь, что палач Кветтила быстро выведает у него всю правду.
     — Правду, государь, или то, что нужно для подтверждения предвзятого мнения тех, кто убежден, что знает правду?
     — Что-что? — сказал король, слегка постукивая себя пальцем по покрасневшему носу.
     — Я говорю об этом варварском обычае, о пытке. В итоге получают не правду, а то, что хочет услышать допрашиватель. Ведь допрашиваемый испытывает такую боль, что готов признаться в чем угодно, и, надеясь облегчить свои страдания, признается в том, что требует его мучитель.
     Король посмотрел на доктора недоверчивым и непонимающим взглядом.
     — Люди — животные, Восилл. Лживые животные. Единственный способ иногда добиться от них правды — это применить пытку. — Король громко чихнул. — Этому меня научил мой отец.
     Доктор долго смотрела на короля, потом снова вернулась к бинтам.
     — Да. Я и мысли не допускаю, что он мог ошибаться, государь, — сказала она. Одной рукой она поддерживала ногу короля, а другой — разматывала бинт. Она тоже начала чихать.
     Король сопел, шмыгал носом и смотрел на доктора.
     — Доктор Восилл? — сказал он наконец, когда доктор кончила разматывать бинт и передала его мне.
     — Государь? — сказала она, вытирая рукавом глаза и глядя мимо Квиенса.
     — Мадам, я расстроил вас?
     — Нет, — без промедления сказала доктор. — Нет, государь.
     Она сделала движение, словно собираясь наложить новую повязку, но тут же отложила в сторону бинт и расстроенно причмокнула. Она стала разглядывать заживающую рану на колене короля, потом приказала подать ей воду и мыло, которые я уже подготовил и держал у кровати. Мне показалось, что это ей не понравилось, однако она быстро промыла рану, ополоснула и вытерла ногу короля и начала накладывать свежую повязку.
     Король во время всех этих процедур расстроенно посматривал на нее. Когда доктор закончила, он сказал:
     — Вы с нетерпением ждете предстоящего бала? Она улыбнулась ему одними губами.
     — Конечно, ваше величество.
     Мы собрали свои вещи и уже намеревались было идти, но тут король взял доктора за руку. Мне кажется, я еще не видел в его глазах такого смущенного, неуверенного взгляда.
     — Говорят, — сказал он, — женщины переносят боль лучше мужчин. — Его глаза словно обшаривали ее. — Сильнее всего во время допросов мы мучаем мужчин.
     Доктор опустила глаза на свои пальцы в королевской ладони.
     — Женщины переносят боль лучше, потому что мы должны рожать детей, — сказала она тихим голосом. — Обычно считается, что такая боль неизбежна, но люди моей профессии научились в некоторой мере облегчать ее. — Она заглянула в его глаза. — А животными — даже хуже, чем животными, — мы становимся, когда мучаем других.
     Она неторопливо извлекла свою руку из королевской, подняла саквояж, поклонилась королю, повернулась и направилась к двери. Я помедлил, думая, что король позовет ее, но он этого не сделал. Он сидел на своей огромной кровати с обиженным видом, шмыгая носом. Я поклонился королю и последовал за доктором.
     
     Юнура так и не допросили. Через несколько часов после того, как его поймали и доставили во дворец, пока мы с доктором были у короля, а Ралиндж готовился к допросу, в камеру с беглецом заглянул охранник. Юнур как-то сумел перерезать себе горло маленьким ножом. Руки и ноги его были заведены за спину и крепко схвачены цепями, а его, перед тем как поместить туда, раздели донага. Нож был заклинен в трещине стены, острием наружу, на высоте приблизительно в треть человеческого роста. Юнур сумел подползти к ножу, выбрав до конца длину цепей, которыми был скован, и, прижавшись шеей к острию, дернул головой, а потом рухнул на пол и истек кровью.
     Насколько я понимаю, два начальника стражи были вне себя от ярости. Стражникам, которые охраняли Юнура, повезло — их не наказали и не подвергли допросу. Сошлись на том, что Юнур, видимо, сам всунул нож, прежде чем напасть на Нолиети, на тот случай, если его схватят и приведут туда для допроса.
     Хотя мы в нашем положении мало что знали, а мнение наше стоило и того меньше, но, знакомые с Юнуром и имевшие представление о его умственных способностях, мы оба даже отдаленно не верили этим объяснениям.
     
      Кветтил: Милый герцог, очень рад вас видеть. Какой прекрасный вид, не правда ли?
      Вален: Гм-м. Как здоровье, Кветтил?
      К: Лучше не бывает. А у вас?
      В: Сносно.
      К: Я думал, может, пожелаете присесть. Видите — я и стулья приказал принести.
      В: Нет, спасибо. Давайте-ка пойдем туда...
      К: Хорошо, отлично. Ну вот, отсюда вид даже еще лучше. Но я не допускаю мысли, что вы пожелали встретиться со мной здесь, чтобы насладиться зрелищем моих владений.
      В: Гм-м.
      К: Позвольте мне высказать догадку. У вас нехорошие предчувствия в связи с... как его звали? Нолиети? В связи со смертью Нолиети? Или скорее в связи со смертью обоих — Нолиети и его ученика?
      В: Нет, я считаю, что это дело закрыто. Смерть двух палачей не ахти какое событие. Их ремесло, хоть и необходимо, но презренно.
      К: Презренно? Нет-нет. Ни в коем случае. Я бы назвал его одним из самых высоких искусств. Мой палач, Ралиндж, великий мастер. Я не стал петь ему дифирамбы в присутствии Квиенса, потому что опасаюсь, как бы король не забрал его у меня: это меня крайне огорчило бы. Я бы чувствовал себя обворованным.
      В: Нет, меня заботит некто, чья профессия — не причинять боль, а смягчать ее.
      К: Вот как? Так вы имеете в виду женщину, которая называет себя доктором? И что только король в ней нашел? Он что, не может просто трахнуть ее и закрыть вопрос?
      В: Может, он ее и трахает, хотя похоже, что нет. Она так на него смотрит, что у меня возникает впечатление, будто она хочет лечь под него... Но мне и то и другое безразлично. Беда в том, что он, кажется, убежден в ее незаурядных врачебных талантах.
      К: Ах, это. Вы хотите видеть кого-то на ее месте?
      В: Да. Кого угодно. Я думаю, она шпионка, или ведьма, или и то и другое.
      К: Понимаю. Вы сказали об этом королю?
      В: Конечно же нет.
      К: Так-так. Что ж, мой собственный врач придерживается того же мнения, что и вы, если вас это утешит. Но я, однако, должен вас предупредить, что его мнение стоит недорого, потому что он самодовольный дурак и лечит ничуть не лучше, чем любой другой из этих кровопускателей и костоломов.
      В: Не сомневаюсь. И тем не менее я уверен, что ваш врач — один из самых компетентных, а потому я рад, что он разделяет мое мнение об этой Восилл. Это может оказаться полезным, если придется доказывать королю ее ненадежность. Могу вам сообщить, что начальник стражи Адлейн тоже считает ее опасной, хотя и соглашается со мной, что сейчас предпринимать шаги против нее невозможно. Поэтому-то я и хотел поговорить с вами. Я могу рассчитывать на ваше молчание? Я хочу поговорить кое о чем, что можно было бы сделать, не ставя в известность короля, хотя это имеет единственную цель — защитить его.
      К: Да? Гм-м-м. Ну конечно же, мой милый герцог. Продолжайте. Ничто из сказанного вами не выйдет за эти стены. То есть за эти перила.
      В: Я полагаюсь на ваше слово.
      К: Конечно, конечно.
      В: Я и Адлейн заключили соглашение с Нолиети, что если возникнет необходимость, то эту женщину можно взять и подвергнуть допросу... не ставя в известность короля.
      К: Понимаю.
      В: Мы готовы были воплотить этот план в жизнь по пути сюда из Гаспида. Но вот мы уже добрались до места, к тому же Нолиети мертв. Я хочу попросить вас поучаствовать в реализации подобного плана. Если ваш Ралиндж такой умелец, как вы говорите, то он без труда добьется правды от этой женщины.
      К: Безусловно. Я пока не знаю ни одной женщины, которая сумела бы устоять против него в этом смысле.
      В: Тогда не могли бы вы отрядить кого-нибудь из дворцовой стражи для ее задержания или, по крайней мере, сделать так, чтобы они в это время не вмешивались?
      К: ... Понятно. А в чем будет мой интерес?
      В: Ваш интерес? Безопасность короля, сударь!
      К: Конечно же, безопасность короля для меня превыше всего, так же как, несомненно, и для вас, дорогой герцог. И тем не менее в отсутствие какого-либо явного злоумышления, произведенного этой женщиной, может показаться, будто вы делаете это из личной неприязни, невзирая на все ваши добрые намерения.
      В: Мои приязни или неприязни диктуются исключительно интересами королевского дома, и я питаю надежду, что моя служба за долгие годы, а точнее десятилетия, доказала это. Вам эта женщина совершенно безразлична. Вы хотите сказать, что возражаете?
      К: Встаньте на мою точку зрения, дорогой Вален. Пока вы находитесь здесь, за вашу безопасность формально отвечаю я. И вот что происходит: всего несколько дней спустя после прибытия двора в Ивенир один из его чиновников незаконно убит, а убийца избежал допроса и наказания, которых заслужил. Это сильно огорчило меня, сударь, и я не пришел в полное расстройство лишь потому, что дело завершилось почти сразу же и последствия ограничились королевским двором. Но при всем том, думаю, Полчек не понимает, что был на волосок от понижения. И могу добавить: мой начальник стражи все еще обеспокоен. Он полагает, что нам известно не все, что смерть ученика была подстроена теми, кто выигрывал от его молчания. Но в любом случае, если после этого убийства и самоубийства исчезнет еще и фаворитка короля, то мне, следовательно, не останется иного выбора, как наказать Полчека со всей суровостью. Только так смогу я сохранить свою честь, но все равно она пострадает. Мне обязательно понадобятся самые неоспоримые доказательства того, что эта женщина злоумышляла против короля, — иначе я не могу пойти на подобные действия.
      В: Гм-м. Я полагаю, что единственным доказательством для вас станет труп короля — только это убедит вас.
      К: Герцог Вален, я очень надеюсь, что ваша изобретательность подскажет вам способ выявить изменническую суть этой женщины задолго до того, как случится что-либо подобное.
      В: Верно. Я как раз сейчас этим и занимаюсь.
      К: Ну вот, вы видите? И каковы же ваши планы?
      В: Они близки к воплощению, я надеюсь.
      К: А мне вы о них не скажете?
      В: Какое несчастье, что ни один из нас не в состоянии доставить удовольствие другому, Кветтил.
      К: Да, большое несчастье.
      В: Пожалуй, мне больше нечего сказать.
     ИНВЕРСИИ
     221
      К: Ну что ж. Да, герцог...
      В: Что, сударь?
      К: Так я могу надеяться, что эта женщина случайно не исчезнет, пока двор располагается в Ивенире? Потому что если она исчезнет, то мне придется очень сильно подумать, должен ли я сообщить королю об этом нашем разговоре.
      В: Вы же дали мне слово.
      К: Конечно дал, дорогой Вален. Но я думаю, вы согласитесь с тем, что прежде всего я предан королю, а не вам. Если я приду к выводу, что короля обманывают без достаточно убедительных на то причин, то моим долгом будет сообщить ему.
      В: Мне жаль, что я отвлек вас от важных дел, сударь. Похоже, мы оба сегодня утром напрасно потеряли время.
      К: Всего доброго, Вален.
     
     Это я тоже обнаружил впоследствии, но не в дневнике доктора, а в других бумагах (я подправил слегка эту стенограмму, чтобы она лучше вписывалась в остальное повествование). Вален является общим участником двух этих разговоров, но — в особенности с учетом всего последующего — я просто не знаю, что об этом и думать. Мое дело записывать, а не судить. Я даже не предлагаю никаких соображений на этот счет.
     
     12. ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ
     
     Королевский парк Круфен несколько столетий был частным охотничьим заповедником королевского дома Тассасена. УрЛейн даровал немалую его часть знати, поддерживавшей его дело в войне за наследство, но сохранил за протектором и его двором право охотиться в этих местах.
     Четыре наездника на своих скакунах окружили участок высоких непроходимых зарослей, куда, как им показалось, спряталась их добыча.
     РуЛойн вытащил меч и свесился с седла, тыкая оружием в густые заросли.
     — Ты уверен, что он спрятался здесь, брат?
     — Вполне, — ответил УрЛейн, прижимаясь к шее своего скакуна и косясь в щель среди кустов. Он свесился еще ниже, отпустив поводья и вглядываясь в заросли. ДеВар, который все время был рядом, перехватил поводья протектора. РуЛойн чуть поодаль тоже вглядывался в заросли, прижавшись к шее своего скакуна.
     — Как сегодня мальчик, УрЛейн? — спросил Йет-Амидус своим зычным голосом. Его крупное лицо разрумянилось и было влажным от пота.
     — Он молодец, — сказал УрЛейн, снова садясь прямо в седле. — С каждым днем все лучше. Хотя еще и слабоват. — Он оглянулся — сзади за деревьями начинался склон. — Нам нужны загонщики...
     — Пусть ваш смуглолицый поработает для нас загонщиком, — сказал ЙетАмидус УрЛейну, имея в виду Де-Вара. — ДеВар, вы бы спешились и выгнали для нас этого зверя.
     Губы ДеВара сложились в тонкую улыбку.
     — Я выгоняю только двуногую добычу, генерал ЙетАмидус.
     — Двуногую? — сказал ЙетАмидус, от души рассмеявшись. — Значит, было время, когда вы неплохо поохотились, да? — Он шлепнул ладонью по своему седлу. Улыбка задержалась на лице ДеВара еще на несколько мгновений.
     В последние годы прежнего королевства, когда король Беддун совсем пошел вразнос, а его жестокость и легкомыслие не знали предела, пленные (или неудачники-браконьеры, пойманные за своим занятием) становились добычей для охотников. Жестокости такого рода были объявлены вне закона, но память о прежних временах осталась. ДеВар думал об этом, глядя на древний охотничий арбалет короля Беддуна, висевший на спине УрЛейна.
     УрЛейн, ДеВар, ЙетАмидус и РуЛойн оторвались от основного охотничьего отряда, который был слышен на дальней стороне холма.
     — Протрубите в рог, Йет, — сказал УрЛейн. — Пусть кто-нибудь поможет нам.
     — Вы правы.
     ЙетАмидус приложил рог к губам. Раздался громкий трубный звук и почти одновременно вдалеке, за холмом, зазвучали другие охотничьи рожки, и ДеВар подумал, что, вероятно, их зов не был услышан. Но он решил промолчать. ЙетАмидус вытряс слюну из мундштука. На лице у него появилось самодовольное выражение.
     — Ралбут должен присоединиться к нам, протектор? — спросил он. — Мне казалось, что должен.
     — От него сегодня утром пришло послание, — сказал УрЛейн, приподнимаясь в седле и вглядываясь в заросли. Ему на лицо упал солнечный луч, и он прикрыл козырьком ладони глаза. — Он задержался в... — Он посмотрел на ДеВара.
     — Кажется, этот город называется Винд, государь.
     — ... в Винде. Город Винд оказал более сильное сопротивление, чем предполагалось.
     РуЛойн тоже встал в седле, вглядываясь в то же место, что и его брат.
     — До меня дошли слухи, что мы потеряли там две осадные мортиры, — сказал он.
     — Пока это только слухи, — сказал УрЛейн. — Сималг, как и обычно, вырвался вперед, оставив позади основные силы. Связь нарушилась. С Сималгом никогда нельзя быть уверенным. Возможно, он наступал слишком быстро, и артиллерия не поспела. А мог и просто направить эти мортиры куда-то не туда.
     — До меня дошли другие жалобы, протектор, — сказал ЙетАмидус, развязывая горлышко своего меха с вином и делая глоток. — Может быть, нам стоит самим отправиться в Ладенсион и взять командование в свои руки. — ЙетАмидус нахмурился. — Я скучаю по войне, протектор. И я не сомневаюсь, что уж у вас-то осадные орудия не попадут куда-то не туда.
     — Да, — сказал РуЛойн. — Ты должен принять командование на себя, брат.
     — Я думал об этом, — сказал УрЛейн. Он обнажил свой меч и ткнул им в заросли. — Мне хочется, чтобы во мне видели не столько полководца, сколько государственного деятеля, и вообще не считаю, что мятежники в Ладенсионе заслуживают присутствия там главнокомандующего. Однако я, возможно, и передумаю, если обстановка того потребует. Я дождусь возвращения Ралбута или послания от него. Протрубите-ка опять в рог. Наверно, они услышали его в первый раз. — УрЛейн убрал в ножны меч и, сняв свою зеленую охотничью шапку, отер лоб.
     ЙетАмидус взялся за свой охотничий рог, набрал в грудь побольше воздуха и приподнял свое огромное тело в седле. Лицо его нахмурилось, он поднес рог к губам и дунул в мундштук из всех сил. Щеки его от усилия зарумянились.
     Звук получился таким громким, что в ушах зазвенело. Почти сразу же раздался шорох: что-то зашевелилось в зарослях. ДеВар оказался ближе всего к этому движению. Он увидел, как что-то крупное, приземистое, сероватое метнулось с безумной скоростью прочь — к другим зарослям.
     — Вот он, — взревел ЙетАмидус — Я его спугнул!
     — ДеВар! — прокричал УрЛейн. — Ты его видел?
     — Вон он, государь.
     — Ру! Йет! Сюда! — УрЛейн подстегнул своего скакуна и бросился в направлении, указанном ДеВаром.
     ДеВар предпочитал, насколько возможно, скакать бок о бок с УрЛейном, но в зарослях парка нередко так не получалось, и ему приходилось двигаться следом за протектором по густой траве, перепрыгивая через упавшие стволы деревьев, пригибаясь под низкими ветками. Всадники прижимались к шеям скакунов, а иногда и свешивались на бок, чтобы избежать хлещущих веток.
     Скача в направлении, указанном ДеВаром, УрЛейн перешел на галоп — его скакун несся вниз по едва заметной тропинке на пологом склоне между плотными стенами кустов. ДеВар следовал за ним, стараясь не терять из вида прыгающее вверх-вниз зеленое пятно — охотничью шапку УрЛейна.
     Склон порос травой, над тропинкой нависали стволы засохших деревьев, которые собрались уже упасть, но были остановлены своими здоровыми собратьями. Густое переплетение зеленых и бурых ветвей затрудняло продвижение. Ноги скакунов вязли в предательской почве — под толстым слоем гниющих листьев, ветвей, плодов и скорлупы семян могло скрываться множество ям, звериных нор, камней, трухлявых стволов. Скакун на такой тропе мог легко сломать ногу и рухнуть на землю.
     УрЛейн двигался слишком быстро. Именно во время таких безумных скачек на охоте, пытаясь держаться как можно ближе к своему хозяину, ДеВар и боялся больше всего за жизнь — свою и протектора. Тем не менее он делал все, что мог, стараясь направлять своего скакуна след в след по сломанным веткам и гнилым листьям за скакуном УрЛейна. За собой он слышал топот скакунов ЙетАмидуса и РуЛейна, тоже мчавшихся за протектором.
     Охотились они на орта — мощного, низкорослого поедателя падали размером в треть скакуна. Обычно эти животные считались агрессивными и глупыми, но ДеВар считал такую репутацию незаслуженной. Орты спасались бегством, пока их не загоняли в угол, и только тогда начинали сражаться, используя свои маленькие острые рога и еще более острые зубы. Звери убегали с открытых пространств, осененных высокими кронами, где не было кустов и прочих помех и где скакуны развивали высокую скорость. Орты предпочитали места вроде этого, где в гуще живых и мертвых деревьев и их праха наблюдение и преследование были затруднены.
     След вел вниз к реке по все более крутому склону. УрЛейн, крича и ухая, скрылся из вида. ДеВар с проклятиями подхлестывал своего скакуна, который только тряс головой и фыркал, отказываясь набирать скорость. ДеВар попытался не смотреть, куда скакун ставит ноги — лучше представить выбор самому животному. Лучше уж смотреть на ветки и уворачиваться от них, иначе можно получить такой удар, что упадешь без чувств на землю или лишишься глаз. Откуда-то издалека доносился гам остальных охотников — кричали люди, трубили рога, тявкали гончие, визжала добыча. Судя по звукам, остальные, вероятно, загнали целое звериное семейство. Тому единственному зверю, за которым гнался УрЛейн, удалось уйти, и гончие его не преследовали. Охотиться на такое крупное животное без гончих было занятием рискованным и глупым. ДеВар на мгновение выпустил из одной руки поводья и отер рукавом лицо. День стоял жаркий, воздух под высокими деревьями застоялся и стал влажным. Пот струился по лицу ДеВара, заливал его глаза, скатывался солоноватой влагой в рот.
     За его спиной раздался резкий звук выстрела. Возможно, там приканчивали орта. Или мушкетер снес себе полголовы. Малые орудия, которые можно было переносить вручную или возить на вьючном животном, были ненадежны, неточны и часто представляли собой большую опасность для стрелявшего, чем для его цели. Благородные люди ими не пользовались, к тому же арбалеты во многих отношениях превосходили огнестрельное оружие. И тем не менее кузнецы и оружейники трудились, чтобы с каждым новым сезоном производить улучшенные образцы мушкетов, и УрЛейн во время войны за наследство с успехом пользовался этим оружием против кавалерии противника. ДеВара беспокоило, что еще при его жизни наступит день, когда пушки и мушкеты станут достаточно надежными (а главное — точными), и тогда сбудутся худшие ночные кошмары телохранителя, но пока что этот день казался неблизким.
     Откуда-то слева от реки раздался визг. Издать его мог как орт, так и человек. Несмотря на жару, ДеВара от этого звука прошиб озноб.
     Он потерял УрЛейна из вида. Слева от него раскачивались ветки и листья, словно их только что кто-то задел. У ДеВара засосало под ложечкой при мысли о том, что это мог кричать протектор. Он проглотил слюну, снова отер лицо и попытался отмахнуться от насекомых, деловито жужжащих вокруг его головы. Ветка ударила его по лицу, оцарапав правую щеку. Что, если УрЛейн свалился со своего скакуна? Орт вполне мог убить его рогом или перегрызть горло. В прошлом году один из молодых придворных вывалился из седла и упал на торчащий остаток ствола, который пронзил его насквозь. Тогда его крики, кажется, были похожи на только что услышанный ДеВаром.
     Он попытался подстегнуть скакуна. Ветка зацепила висящий за спиной арбалет и чуть не вышибла ДеВара из седла. ДеВар натянул поводья, и скакун под ним заржал — удила врезались ему в губы. Он повернулся в седле, пытаясь освободиться, и увидел, как по склону приближаются РуЛойн и ЙетАмидус. Он выругался, вытащил кинжал и перерубил ветку. Та отделилась от дерева, оставшись на арбалете, но теперь он хотя бы мог двигаться дальше. Он вонзил шпоры в бока своего скакуна, и тот снова помчался вниз по склону.
     Он выскочил из подлеска к неожиданно крутому берегу и на полянку у реки. Скакун УрЛейна, тяжело дыша, стоял без всадника у дерева. ДеВар обшаривал встревоженным взглядом пространство в поисках протектора и наконец увидел его — тот стоял чуть в стороне, там, где из-под груды камней выходил наружу водный поток. Протектор, прижав к плечу арбалет, целился в здоровенного орта, который визжал и ревел, пытаясь перепрыгнуть через скользкие, поросшие мохом камни, лежащие на пути его бегства с полянки.
     Орт преодолел половину каменистого склона и, казалось, должен был вот-вот найти еще одну точку опоры и ускользнуть от преследователей, но тут, хрюкнув, зверь поскользнулся и свалился на камень внизу, у самого водного потока,  тяжело приземлившись на спину. Орт с трудом поднялся на ноги, отряхиваясь. УрЛейн подошел на пару шагов поближе к животному, целясь в него из арбалета. ДеВар, спешившись, приготовил и свой арбалет. Он хотел было крикнуть УрЛейну, чтобы тот сел в седло и предоставил зверя ему, но боялся отвлечь внимание протектора, когда орт находится в такой близости от него. А тот, на крутом подъеме, уже не искал пути к бегству. Он зарычал на УрЛейна, который был в пяти-шести шагах. Теперь спастись зверь мог, только бросившись на протектора.
     Ну же, думал ДеВар. Стреляй. Давай. Скорее. Не медли. Он был шагах в десяти за спиной УрЛейна. Он сделал несколько неторопливых шагов вправо вдоль нижней кромки берега, увеличив тем самым угол между УрЛейном и ортом. Он попытался не глядя зарядить собственный арбалет, потому что боялся отпускать из вида протектора и загнанного зверя. Что-то в его арбалете заело. Он чувствовал это. Ветка, которая зацепила его раньше. Его пальцы нащупали прут и листья и пытались вытащить их. Тщетно.
     Орт, зарычав, стал отступать от медленно надвигающегося на него УрЛейна. Зверь уперся задом в один из покрытых мхом камней — из тех, на которые он недавно пытался вскарабкаться. Он наклонил голову, чуть загнутые рога на ней были едва ли длиннее человеческой ладони, но каждый заканчивался острием, которое вполне могло пронзить брюхо скакуна. На УрЛейне были штаны и куртка из звериной кожи. ДеВар перед их отъездом из дворца советовал ему надеть еще что-нибудь поплотнее или кольчугу, но протектор не послушался его.
     Орт присел на задние лапы. ДеВар с какой-то сверхъестественной четкостью увидел, как напряглись мускулы на ногах зверя. ДеВар продолжал дергать листву, застрявшую в его арбалете. Кинжал. Может, лучше оставить арбалет и метнуть в зверя кинжал? Кинжал был не очень приспособлен для метания, но другого выхода не оставалось. Наконец ветка стала выходить из арбалета.
     — Брат? — раздался над ним громкий голос. ДеВар повернулся и увидел наверху РуЛойна, копыта его скакуна стояли на самой кромке берегового обрыва. Брат УрЛейна (солнце било ему в лицо) сидел в седле, прикрывая глаза козырьком ладони и глядя через полянку перед ним на другой берег. Потом он перевел взгляд вниз, увидел УрЛейна и тихо сказал: — Ох!
     ДеВар быстро оглянулся. Орт оставался в прежнем положении. Он по-прежнему тихо ворчал, по-прежнему был готов к прыжку. С одной стороны его пасти на землю капала слюна. ДеВар услышал, как его скакун тихонько заржал и тут же замолк.
     УрЛейн сделал едва заметное движение, раздался еле слышный щелчок, потом протектор словно замер.
     — Вот дерьмо! — сквозь зубы сказал он.
     Убить из арбалета можно было с расстояния в сотню шагов. С близкого расстояния стрела пробивала нагрудные латы. В разгар охоты времени остановиться, натянуть тетиву и вставить стрелу практически не было. Охотники отправлялись в путь с уже заправленной в арбалет стрелой, а некоторые и с натянутой тетивой. Арбалеты, свешивающиеся с седла, прострелили не одну ногу, а те, что висели у охотника за спиной, нередко несли смерть, задев за ветку в чаще. Потому на охотничьих арбалетах стоял специальный предохранитель. Надо было вовремя вспомнить и перевести его в рабочее положение, прежде чем стрелять. Но в пылу преследования охотник нередко забывал сделать это. К тому же арбалет УрЛейна, некогда принадлежавший королю Беддуну, был оружием старого типа. Предохранителем его оснастили позднее, и устройство это было расположено неудачно — у самого конца арбалета, так что дотянуться до него было непросто. УрЛейну нужно было выбросить вперед руку, застывшую в положении для стрельбы, и перевести предохранитель. Король, казненный УрЛейном, мог теперь отомстить протектору из гроба.
     ДеВар задержал дыхание. Ветка, застрявшая в арбалете, упала на землю. Не сводя глаз с орта, ДеВар увидел, как УрЛейн медленно перенес руку к предохранителю. Арбалет, весь вес которого теперь приходился на одну руку, дрогнул. Орт заворчал громче и чуть изменил позу — шагнул немного вбок, ближе к речушке, сужая угол стрельбы для ДеВара — теперь голова животного отчасти перекрывалась телом УрЛейна. ДеВар слышал над собой дыхание скакуна РуЛойна. Он нащупал предохранитель своего арбалета и поднес оружие к плечу, сделав одновременно шаг вправо, чтобы снова увеличить угол стрельбы.
     — Что? Что такое? Где?.. — раздался наверху другой голос, одновременно зашуршала листва и послышался глухой стук копыт. ЙетАмидус.
     УрЛейн мягко снял арбалет с предохранителя и снова перенес руку к спусковому крючку. Орт бросился вперед.
     УрЛейн стал опускать арбалет, держа на прицеле несущегося на него зверя. В то же время он начал смещаться вправо, чем ухудшил возможность точного выстрела Для ДеВара, так как частично загородил своим телом орта. ДеВар убрал палец со спусковой скобы вовремя — еще мгновение, и стрела полетела бы в протектора. Внезапно охотничья шапка УрЛейна упала с его головы и покатилась в речку. ДеВар отметил это, даже не задумавшись о причине случившегося. Он бросился к УрЛейну, наклонившись вперед и совершая длинные прыжки. Арбалет он держал перед собой, направляя его вбок. УрЛейн начал падать — нога, на которую он опирался, подворачивалась под ним.
     Он сделал два шага, три. Что-то просвистело рядом с головой ДеВара, он почувствовал, как ветерок обжег его щеку. Мгновение спустя послышался всплеск и поднялась туча брызг.
     Четыре шага. ДеВар все набирал скорость, и каждый его шаг был скорее похож на прыжок. Протекторский арбалет издал тонкий, звенящий звук, отдача отбросила его назад. В левую ляжку атакующего орта вонзилась стрела, зверь взвизгнул, подпрыгнул, его нога вывернулась, но, приземлившись, он оказался в двух шагах от падающего УрЛейна. Орт опустил рогатую голову и ринулся на протектора.
     Пять, шесть шагов. Морда зверя ударилась в левое бедро протектора, потом орт подался назад и снова бросился вперед, на этот раз целясь в живот упавшего, который стал поднимать руку, чтобы защититься.
     Семь. ДеВар на бегу навел арбалет, продолжая держать его на опущенных руках. Он сделал короткий шаг, чтобы прицелиться как можно точнее, и нажал на скобу.
     Стрела вонзилась орту в лоб над левым глазом. Животное вздрогнуло и остановилось. Оперенная стрела торчала из его головы, как третий рог. ДеВара отделяло от зверя четыре, потом три шага. Он отбросил арбалет, и левая рука его потянулась к правому бедру — к рукоятке длинного кинжала. УрЛейн отбивался от зверя ногой, пытаясь одновременно отодвинуться от него подальше, а орт вперил взгляд в землю; находясь в каком-нибудь шаге от протектора, он фыркал и тряс головой, а потом его передние ноги подкосились.
     ДеВар вытащил кинжал и перепрыгнул через УрЛейна, который сумел откатиться в сторону от орта. ДеВар приземлился между зверем и протектором. Орт продолжал фыркать, тяжело дышал и тряс головой, наконец поднял взгляд, и ДеВар готов был поклясться, что в глазах животного появилось удивление, когда он погрузил кинжал в шею орта рядом с левым ухом и резким движением вспорол ему горло. Зверь издал свистящий звук и рухнул на землю, голова его упала на грудь, темная кровь хлынула из раны. ДеВар встал на колени, держа кинжал острием в направлении орта, а другой рукой шаря у себя за спиной, чтобы понять, где УрЛейн.
     — Что с вами, государь? — спросил он, не поворачивая головы.
     Орт дернулся, словно пытаясь подняться, потом повалился на бок, ноги его задрожали. Кровь продолжала хлестать из его шеи. И вот животное перестало дрожать, кровь начала сочиться, а не хлестать, ноги медленно подогнулись — зверь был мертв.
     УрЛейн сел на колени рядом с ДеВаром. Он положил руку на плечо своего телохранителя. ДеВар ощутил дрожь в руке протектора.
     — Это... кара за гордыню. Пожалуй, самое точное выражение. Спасибо тебе, ДеВар. Слава Провидению. Здоровая зверюга, правда?
     — Да уж немалая, государь, — сказал ДеВар.
     Решив наконец, что мертвое животное не представляет угрозы, он оглянулся туда, где, выбрав самый отлогий участок берега, спускались во всю прыть ЙетАмидус и РуЛойн. Их скакуны стояли наверху, глядя на УрЛейна и его скакуна. ЙетАмидус все еще держал в руке свой разряженный арбалет. ДеВар бросил взгляд на орта, потом поднялся, вложил в ножны кинжал и помог встать УрЛейну. Рука протектора подрагивала, и он, встав, не сразу отпустил локоть ДеВара.
     — Ах, государь! — воскликнул ЙетАмидус, прижимая свой арбалет к груди. Его широкое круглое лицо посерело. — Вы целы? Мне показалось, что я... Хвала Провидению, мне уже показалось...
     Подбежал РуЛойн, чуть не наступив на брошенный на землю арбалет ДеВара.
     — Брат! — Он раскинул руки и чуть не придушил протектора в своих объятиях — УрЛейну пришлось убрать руку с локтя ДеВара.
     Сверху слышались звуки — приближались остальные охотники.
     ДеВар еще раз бросил взгляд на орта — зверь был мертвее мертвого.
     
     — И кто же выстрелил первым? — тихо спросила Перрунд.
     Она сидела неподвижно, чуть наклонив голову, склоненную над доской «Тайной крепости» — наложница обдумывала свой следующий ход. Они сидели в гостевой комнате гарема, время приближалось к девятому колоколу. Тем вечером после охоты был устроен особенно шумный пир, хотя УрЛейн и покинул его рано.
     — ЙетАмидус, — таким же тихим голосом сказал ДеВар. — Это его стрела сбила шапку с протектора. Шапку потом нашли в реке, а стрела попала в бревно на берегу. Еще на палец ниже...
     — Да. А в тебя, значит, не попал РуЛойн.
     — И в УрЛейна тоже, хотя я думаю, что стрела прошла на расстоянии ладони от его груди, а не в пальце от головы.
     — И что, могли эти стрелы предназначаться орту?
     — ... Да. Эти двое — неважные стрелки. Если ЙетАмидус и в самом деле целил УрЛейну в голову, то я думаю, что большинство придворных, считающих себя авторитетами в подобных делах, сказали бы, что он в данных обстоятельствах сделал удивительно точный выстрел. К тому же вид у ЙетАмидуса был искренне сокрушенный оттого, что его стрела прошла в такой близости от протектора. А РуЛойн, хвала Провидению, — брат протектора. — ДеВар тяжело вздохнул, потом зевнул и потер глаза. — И потом, ЙетАмидус не только плохой стрелок, но и совсем не тот тип — такие не бывают убийцами.
     — Ну-ну, — с выражением сказала Перрунд.
     — Что? — И только произнеся это, понял ДеВар, как он рад знакомству с этой женщиной. Уже одно то, как она произнесла это короткое словечко, многое говорило ему.
     — У меня есть друг, который довольно много времени проводит в компании ЙетАмидуса, — тихо сказала Перрунд. — Она говорит, что он любит поиграть в карты на деньги. Но еще больше ему нравится делать вид, будто он ничего не понимает в тонкостях игры и вообще никудышный игрок. Он делает вид, что забывает правила, спрашивает, как нужно ходить в тех или иных ситуациях, интересуется значением терминов, используемых игроками, и все в таком роде. Нередко он нарочно проигрывает несколько маленьких ставок подряд. А самом же деле только и ждет, когда будет сделана по-настоящему большая ставка, и тогда почти всегда выигрывает, изображая удивление. Она видит, как это происходит раз за разом. Его друзья уже разобрались, что к чему, и проявляют осмотрительность, но многие молодые и самодовольные придворные полагают, что имеют дело с набитым дураком, попадаются на удочку, и если им повезет, то уходят из дома ЙетАмидуса с двумя-тремя монетами в кармане.
     ДеВар вдруг понял, что, изучая положение на доске, кусает губы.
     — Значит, этот человек — умелый обманщик, а не осел. Это наводит на размышления. — Он поднял глаза на Перрунд, хотя и не дождался ответного взгляда. Он поймал себя на том, что разглядывает массу ее собранных в пучок идеально светлых волос, удивляясь их блеску. — И больше у твоего друга нет никаких наблюдений или соображений насчет этого господина.
     По-прежнему не поднимая взгляда, Перрунд глубоко вздохнула. Он разглядывал ее плечи в красном платье, скользнул глазами по материалу, за которым угадывались ее груди.
     — Раз или, может быть, два, — сказала она, — когда ЙетАмидус был очень пьян, ей показалось, что в его речах проскользнула... некоторая зависть к протектору. И еще я думаю, что он ненавидит тебя. — Внезапно она подняла глаза.
     ДеВару показалось, будто какая-то сила, исходящая из этих золотистых глаз с голубой крапинкой, отбросила его назад.
     — Правда, всего этого мало, чтобы исключить его из числа верных последователей протектора. Если задаться целью, то можно любого выставить виноватым. — Она снова опустила глаза.
     — Верно, — сказал ДеВар, почувствовав вдруг, как зарумянилось его лицо. — И все же мне хотелось бы быть в курсе таких вещей.
     Перрунд передвинула одну фигуру, потом другую.
     — Твой ход, — сказала она.
     ДеВар продолжил изучение позиции.
     
     13. ДОКТОР
     
     Хозяин, маскарад состоялся шесть дней спустя. Король все еще был слегка простужен, но доктор дала ему снадобье, приготовленное из цветов и горных трав, которые высушивали его «слизистые» (под этим словом она, вероятно, имела в виду нос) на время танца. Она посоветовала ему отказаться от алкоголя и пить много воды, а еще лучше — фруктового сока. Но во время бала он, по-моему, быстро проникся убеждением — и не по чьему-то, а по собственному наущению, — что в определение фруктового сока попадает и вино, а потому не отказывал себе в нем.
     Большой бальный зал Ивенаджа представляет собой огромное круглое помещение, половина которого приподнята до уровня окон, занимающих всю высоту стены. За год, прошедший после отъезда двора, окна в их нижней части были переделаны. Большие светло-зеленые панели были заменены деревянными решетками, куда вставили маленькие панели из тонкого бесцветного стекла. Кристально прозрачное стекло почти не искажало вида залитой лунным светом долины и лесистых холмов вдалеке. Это зрелище было необыкновенно притягательным, и (судя по восторженным словам и доносившимся до меня прикидкам насчет стоимости работ, самым невероятным) казалось, что присутствующих вряд ли удалось бы поразить больше, будь новые окна сделаны хоть из алмаза.
     Оркестр разместился на невысоких круглых подмостках в середине помещения. Оркестранты сидели лицом в центр круга, чтобы видеть дирижера, который по очереди поворачивался к каждому из сегментов. Пары танцевали вокруг этого возвышения, напоминая собой опавшие листья, подхваченные вихрем, а сложные па и движения танца вносили порядок в этот кажущийся хаос.
     Среди женщин доктор была одной из самых потрясающих. Частично этому способствовал ее высокий рост. И хотя там были женщины и повыше, она все равно выделялась. Такая уж горделивая осанка была у нее от природы. Платье доктора по сравнению с большинством других было простым — из блестящей материи темно-зеленого цвета, контрастировавшей с огромной копной тщательно уложенных волос. Платье было не по моде узким.
     Хозяин, должен признаться, что для меня находиться там было большой честью и счастьем. Поскольку никого больше у доктора не было, сопровождать ее на бал выпало мне, а потому я свысока вспоминал своих товарищей — учеников и помощников, большинство из которых были отправлены под лестницу. Присутствовать на балу разрешалось только старшим пажам, и немногие из тех, кого нельзя было назвать слугами в строгом смысле, прекрасно сознавали, что никак не могут блистать в обществе таких знатных, хотя и молодых, господ. Но доктор, напротив, обращалась со мной как с ровней и за весь вечер ни разу не напомнила мне о том, кто я такой на самом деле.
     Я выбрал себе простую маску из бумаги телесного цвета, половинка рта которой под высоко поднятой бровью счастливо улыбалась, тогда как с другой стороны уголки губ были трагически опущены, а из глаза стекала слеза. На докторе была сверкающая полумаска серебристого цвета, покрытая каким-то лаком. Мне показалось, что это лучшая и, возможно, самая обескураживающая маска из виденных мной в тот вечер, потому что она посылала взгляд любопытного обратно ему в глаза, а значит, скрывала своего обладателя (хотя сделать это было затруднительно — фигура доктора узнавалась безошибочно) гораздо лучше, чем самые изощренные поделки из перьев, листового золота и сверкающих драгоценных камней.
     Под маской, похожей на зеркало, губы доктора казались пухлыми и нежными. Она намазала их красным кремом, которым в таких случаях пользуются многие придворные дамы. Никогда прежде я не видел, чтобы она так прихорашивалась. Ах, какими влажными и сочными были ее губы!
     Мы сидели за огромным столом в одном из помещений, примыкающих к большому залу, в окружении самых изящных придворных дам и их сопровождающих; на стенах висели огромные портреты вельмож, изображения их любимых зверей и владений. По залу ходили слуги с подносами, на которых стояли бокалы с вином. Я еще не видел бала, на котором было бы столько слуг, хотя мне и показалось, что некоторые из них слегка неуклюжи и неумело обращаются с подносами. Доктор предпочитала не оставаться в бальном зале между танцами и, казалось, вообще не имела особого желания принимать во всем этом участие. У меня создалось впечатление, что она пришла на бал только из-за королевского приглашения, и если против танцев она не возражала, то нарушить ненароком этикет побаивалась.
     Я и сам не только волновался, но и нервничал. Таким грандиозным балам неизменно сопутствует пышность и торжественность, они привлекают отовсюду множество самых знатных семей, герцогов и герцогинь, правителей союзных княжеств и их свиты и обычно являют собой такое выдающееся собрание сильных мира сего, что и в столице оно встречается редко. Неудивительно, что подобные балы — прекрасная возможность для заключения союзов, составления планов, подтверждения дружбы или вражды, политической, национальной или же личной.
     Невозможно было не почувствовать величия и исключительности атмосферы, и моя несчастная душа пребывала в смятении и волнении еще до того, как начался собственно бал.
     По крайней мере мы должны были оставаться в безопасности, вдалеке от центра событий. При таком большом числе князей, герцогов, баронов, послов и всяких важных персон, требовавших королевского внимания (многих из них он и видел-то раз в год вот на таком балу), король, конечно, не мог помнить о докторе и обо мне, кто ежедневно был у него под рукой.
     В зале стоял несмолкаемый гул разговоров, и я сидел, прислушиваясь к звукам музыки, спрашивая себя, какие сейчас плетутся заговоры, какие обещания и кары сулят друг другу собеседники, какие желания пестуются, какие надежды рушатся.
     Мимо нас в направлении танцевального зала прошла группа людей. Возглавлявший ее тщедушный человек повернулся в нашу сторону. На нем была старая маска из сине-черных перьев.
     — Если только я прискорбно не ошибаюсь, то передо мной госпожа доктор, — раздался резкий, надтреснутый голос герцога Валена. Он остановился. На руке герцога висела его жена — вторая, гораздо моложе него, маленькая и пышнотелая. Ее золотая маска сверкала драгоценными камнями.
     Всевозможные младшие члены семьи герцога и их вассалы полукругом встали перед нами. Я поднялся следом за доктором.
     — Герцог Вален, полагаю, — сказала она, слегка поклонившись. — Как поживаете?
     — Прекрасно. Я бы задал вам тот же вопрос, но, полагаю, врачи следят за собой лучше всех остальных, поэтому я спрошу у вас, как, по-вашему, здоровье короля. Как он поживает? — Герцог словно глотал слова.
     — В целом король здоров. Колено еще нужно долечивать, и у него пока остаются...
     — Замечательно, просто замечательно. — Вален бросил взгляд на двери, ведущие в танцевальный зал. — А как вам нравится наш бал?
     — Впечатляет.
     — А скажите-ка мне, у вас там, в Дрезене, бывают балы?
     — Бывают, сударь.
     — И такие же великолепные? Или они лучше, величественнее, и рядом с ними наши немощные и слабые потуги отходят на второй план? Я хочу знать: что, Дрезен и во всем остальном превосходит нас, как, по вашим словам, превосходит в медицине?
     — Я думаю, по великолепию танцев Дрезен уступает вашему королевству, сударь.
     — Неужели? И как только такое возможно? Ваши многочисленные замечания и наблюдения совершенно убедили меня, что ваша страна во всем опередила нас. Ведь вы говорили о ней в таких пышных выражениях, что мне иногда казалось, будто речь идет о сказочной земле.
     — Я полагаю, что герцог нашел бы Дрезен таким же реальным, как и Гаспидус.
     — Боги! Я почти что разочарован. Ну что ж, идем. — Он повернулся было, но тут же снова остановился. — Мы ведь увидим вас в танцевальном зале?
     — Вероятно, сударь.
     — Может быть, вы продемонстрируете нам какой-нибудь дрезенский танец и научите нас танцевать его?
     — Танец, сударь?
     — Да. Не могу себе представить, что дрезенцам известны все наши танцы, а у них самих нет ни одного, который нам бы понравился. Трудно вообразить, правда? — Маленькая, чуть сгорбленная фигура дергано повернулась сначала в одну, потом в другую сторону, ища одобрения.
     — О да, — промурлыкала его жена из-за своей золотой с драгоценными камнями маски. — Я думаю, что в Дрезене самые необыкновенные и интересные танцы.
     — К сожалению, я не учитель танцев, — сказала доктор. — Я теперь сожалею, что не проявляла больше рвения и не научилась толком вести себя на балах. Как это ни грустно, но моя юность прошла в учении. И только когда судьба улыбнулась мне и я оказалась в Гаспидусе...
     — Не может быть! — воскликнул герцог. — Моя дорогая женщина, не станете же вы говорить, что есть такая сторона общественного поведения, в которой вам нечему нас поучить! Это же просто неслыханно! Ах, моя дорогая госпожа, основы моей веры потрясены. Умоляю вас подумать хорошенько. Поройтесь в своих врачебных воспоминаниях! По крайней мере, попытайтесь извлечь из памяти какой-нибудь этакий докторский котильон хирургический балет, ну или хотя бы чечетку сиделок или джигу пациентов.
     Доктор была невозмутима. Если она и вспотела за своей маской, как потел я, то не подала и вида. Спокойным и ровным голосом она сказала:
     — Герцог льстит мне в своей оценке моих познаний. Я, конечно же, подчинюсь его наставлениям, но я...
     — Не сомневаюсь, это вам по силам, — сказал герцог. — Да, кстати, а из какой вы части Дрезена?
     Доктор чуть расправила плечи.
     — Из Прессела, на острове Наптилия, сударь.
     — Ах да, Наптилия. Вот уж в самом деле Наптилия. Представляю, как вы тоскуете по своей Наптилии.
     — Немного, сударь.
     — Когда рядом с вами нет никого, с кем можно было бы поговорить на вашем родном языке, узнать последние новости, поделиться воспоминаниями. Ах, как это печально — быть вдалеке от отечества.
     — Но в этом есть и положительные стороны, сударь.
     — Да. Хорошо. Замечательно. Подумайте об этих танцах. Возможно, мы увидим вас попозже и посмотрим, как вы задираете ноги, дергаетесь и подвываете.
     — Может быть, — сказала доктор, и на этот раз я был рад, что не вижу выражения ее лица под маской. Конечно же, поскольку на ней была полумаска, губы ее оставались на виду. Я начал беспокоиться, что ее пухлые красные губы могут прекрасно выражать презрение.
     — Так тому и быть, — сказал Вален. — До скорой встречи, мадам. — Он кивнул.
     Доктор едва заметно поклонилась. Герцог Вален повернулся и повел группу в танцевальный зал. Мы сели. Я снял маску и отер лицо.
     — Мне кажется, хозяйка, герцог слегка раздражен, потому что перебрал вина, — сказал я.
     Лицо в зеркальной маске повернулось ко мне. Я увидел свое собственное изображение — искаженное и зардевшееся. Красные губы изогнулись в улыбке. Глаза ее под маской оставались невидимы.
     — Пожалуй. Как ты думаешь, он будет очень расстроен, если я не покажу ему дрезенского танца? Ни одного не могу припомнить.
     — Я думаю, герцог был довольно груб с вами, хозяйка. За него говорило главным образом выпитое вино. Его цель состояла только в том... нет, я уверен, что он как благородный человек не пытался унизить вас, но он, возможно, немного оттачивал на вас свое остроумие. Тема разговора не имела значения. Он, вероятно, уже забыл о сказанном только что.
     — Надеюсь. Ты считаешь, что я никудышная танцорка, Элф?
     — Нет-нет, госпожа! Я пока не видел, чтобы вы сделали хоть одну ошибку в танце!
     — Это моя единственная цель. Может быть, мы... К нам подошел молодой человек в кожаной маске, украшенной драгоценными камнями, и в форме капитана Собственной пограничной стражи его величества. Он низко поклонился.
     — Мастер Элф? Госпожа доктор Восилл? — спросил он.
     Последовала пауза. Доктор повернулась ко мне.
     — Да! — вырвалось у меня.
     — Король приказал мне пригласить вас на танец в кругу его приближенных во время следующей фигуры. Танец сейчас должен начаться.
     — Проклятье, — услышал я собственный голос.
     — Мы счастливы принять милостивое приглашение короля, — сказала доктор, спокойно поднимаясь и кивая офицеру. Она протянула мне руку. Я взял ее в свою.
     — Прошу вас, следуйте за мной, — сказал капитан.
     
     Мы оказались в фигуре из шестнадцати пар с королем Квиенсом, пышногрудой молодой принцессой из одного из Упраздненных королевств в горах за Тассасеном, высоченным принцем и его сестрой-принцессой из внешнего Тросила, герцогом Кветтилом и его сестрой Гехере, герцогом и герцогиней Кейтца (дядюшкой и тетушкой начальника стражи Адлейна), их идеально сложенной дочерью, ее женихом принцем Хилисом из Фаросса, самим начальником стражи Адлейном и госпожой Юльер и, наконец, молодой дамой, которую я знал — я встречал ее прежде при дворе, но имени не запомнил, — и ее сопровождающим, братом госпожи Юльер, молодым герцогом Улресилом, с которым мы познакомились в Потайном саду за королевским столом.
     Я обратил внимание, что молодой герцог встал в нашей полу фигуре так, чтобы иметь возможность оказаться в паре с доктором два раза, а не один.
     Одетый весьма внушительно, Вистер в простой черной маске объявил танцующих и назвал танец. Мы заняли места в двух рядах, мужчины лицом к женщинам. Король сделал глоток из кубка, поставил его на поднос, движением руки отослал слугу и кивнул Вистеру, который, в свою очередь, дал знак дирижеру оркестра.
     Музыка началась. Сердце мое колотилось громко и часто. Мне была неплохо знакома эта танцевальная фигура, но я боялся ошибиться. Кроме того, я опасался, что может ошибиться и доктор. Она наверняка прежде не участвовала в таких сложных танцах.
     — Вам нравится бал, мадам? — спросил герцог Кветтил, когда они сошлись с доктором.
     Они поклонились друг другу, взялись за руки, сделали круг и разошлись. Подобным же образом сошелся и я с госпожой Гехере, которая всем своим видом давала понять, что не имеет ни малейшего желания беседовать с помощником женщины, носившей почетное, но отнюдь не благородное звание доктора. А потому я по крайней мере смог сосредоточиться на том, чтобы не оттоптать госпоже Гехере ноги и слушать беседу моей хозяйки с герцогом.
     — Очень, герцог Кветтил.
     — Я был удивлен, когда король вызвал вас, но он сегодня... в самом благодушном настроении. Как вы считаете?
     — Он, кажется, хорошо проводит время.
     — Но, на ваш взгляд, не слишком хорошо.
     — Мой род занятий позволяет мне судить только о здоровье короля, сударь.
     — Понятно. Мне была дарована честь выбрать эту фигуру. Она вам по вкусу?
     — Вполне, герцог.
     — Она для вас не сложновата?
     — Возможно.
     — Нужно запоминать много не слишком естественных движений — так просто ошибиться.
     — Дорогой герцог, — сказала доктор с некоторой тревогой в голосе, — я надеюсь, с вашей стороны это не есть умело завуалированное предостережение.
     В этот момент я делал круг, обходя свою партнершу и держа руки за спиной, и как раз оказался лицом к герцогу Кветтилу. У меня создалось впечатление, что он смешался и не знал, что ответить доктору, но тут она продолжила:
     — Ведь вы не собираетесь наступить мне на ногу? Герцог рассмеялся коротким отрывистым смешком и в соответствии с требованиями танца увел доктора и меня из центра фигуры. Центр заняла другая четверка, а мы тем временем встали друг подле друга, уперев руки в бока, как того требовал танец, и отбивая ритм то одной, то другой ногой.
     — Ну что, Элф, пока мы, кажется, не ошиблись? — сказала доктор. У меня возникло впечатление, что она чуть запыхалась, хотя и получала удовольствие от происходящего.
     — Да, пока, госпожа. Казалось, герцог...
     — Вы обучали Кветтила каким-то новым па, доктор - спросил ее Адлейн с другой стороны.
     — Я уверена, нет ничего такого, чему бы я могла научить герцога, начальник стражи.
     — Я в равной степени уверен, что он придерживается на сей счет такого же мнения, мадам, но тем не менее в последнем повороте он, кажется, на мгновение смешался.
     — Фигура уж очень сложная, как он сам мне об этом сказал.
     — Но он же сам ее выбрал.
     — Да. Как вы думаете, герцог Вален танцует эту фигуру так же хорошо?
     Адлейн помолчал несколько мгновений.
     — Наверное. По крайней мере, он не сомневается, что это ему по силам. — Я увидел, что он бросил взгляд на доктора. Его полумаска позволила ему сверкнуть улыбкой в ее сторону. — Но и я нахожу, что этот танец требует всего моего внимания, так что у меня нет ни малейшей возможности следить за другими. Прошу меня извинить...
     Еще одна фигура.
     — Милый доктор, — сказал герцог Улресил, встретившись с ней в центре. Его партнерша, молодая дама, чье имя я все время забываю, желала говорить со мной не больше, чем госпожа Гехере.
     — Герцог.
     — Вы сногсшибательны.
     — Спасибо.
     — Ваша маска — она бротехианская?
     — Нет, сударь, это просто серебро.
     — Ах, вот как. Но она из Бротехена?
     — Нет. Из Гаспида. Мне ее сделал местный ювелир.
     — Ах, так значит, он ее сделал по вашему собственному рисунку! Очаровательно!
     — Моя нога, сударь.
     — Что? Ох, простите.
     — А ваша маска, герцог?
     — Что? Ах, это. Так, семейная реликвия. Вам она нравится? Вам хотелось бы такую? К ней есть пара — для дамы. Для меня было бы честью, если бы вы приняли ее вместе с моим восхищением.
     — Это невозможно, сударь. Это наверняка не понравилось бы вашей семье. И тем не менее спасибо.
     — Да ерунда! Она, эта маска, очень... она, я бы сказал, необыкновенно изящна, та, что сделана для дамы, я хочу сказать, но дарить ее или не дарить, решаю только я. Для меня это будет большой честью!
     Доктор помедлила, словно взвешивая его предложение. Потом сказала:
     — А для меня еще большей, сударь. Однако у меня уже есть маска, которую вы видите и которой восхитились, а больше одной маски все равно не наденешь.
     — Но...
     На этом пара вынуждена была разделиться, и доктор вернулась ко мне.
     — Как ты справляешься со всем этим? — спросила она, когда мы перевели дыхание и отбили ритм ногами.
     — Не понимаю, госпожа.
     — Твои партнерши словно немеют в твоем присутствии, и тем не менее тебе удается делать вид, будто ты ловишь их слова.
     — Правда, хозяйка? — спросил я, чувствуя, как краснеет под маской мое лицо.
     — Правда, Элф.
     — Прошу прощения, хозяйка.
     — Нет-нет, в этом нет ничего плохого, Элф. Я не возражаю. Слушай-слушай, с моего благословения.
     Музыка снова изменилась, настало время для двух рядов танцоров образовать круг и поменяться парами. В кругу доктор держала мою руку легко, но крепко. Ее пальцы — а они, могу поклясться, пожали мои перед тем, как отпустить, — были теплыми и сухими, а кожа — гладкой.
     Через несколько мгновений я танцевал в центре огромного бального зала во втором дворце нашего королевства (а по великолепию, возможно, и первом) с улыбающейся, хихикающей принцессой с фарфоровой кожей. Принцесса эта была из одного из Полутайных королевств, расположенных высоко в заснеженных горах на полпути к небу за раздираемым междоусобицами Тассасеном.
     На веках и висках ее белоснежная кожа была покрыта татуировками, а ноздри и перегородка над верхней губой — проткнуты драгоценными булавками. Она была невысока, но выглядела соблазнительно, одетая в богато расшитое, красочное одеяние, какие носят ее одноплеменники, — прямая юбка, сапожки. Она немного говорила на имперском и совсем не знала гаспидианского, к тому же ее знание фигур танца было более чем отрывочным. И тем не менее ей удавалось быть очаровательным партнером, и я, признаюсь, почти не слышал, о чем говорили доктор и король. Я заметил только, что доктор производила впечатление очень высокой, изящной и корректной дамы, а король казался крайне оживленным и веселым, даже если и двигался не так резво, как всегда (доктор днем забинтовала его колено туже обычного, зная, что он наверняка захочет танцевать). Губы обоих, видные под полумасками, улыбались.
     Музыка обволакивала нас, заполняя все пространство, знатные люди, прекрасные маски и костюмы крутились водоворотом, а мы, сверкая пышными одеждами, находились в центре всего этого великолепия. Доктор двигалась и вращалась рядом со мной, время от времени я улавливал запах ее духов, происхождение которых никак не мог определить. Я никогда не видел, чтобы доктор душилась этими духами с удивительным ароматом. Он напоминал запах жженых листьев, и моря, и перевернутого лопатой кома земли, и распустившихся бутонов в разгар весны. Было в этом запахе и что-то темное, напряженное, чувственное, что-то сладкое и пряное одновременно, что-то по-женски податливое, плотское и бесконечно загадочное.
     Позднее, когда доктора давно уже не было с нами и даже самые яркие ее черты начали теряться в тумане прошлого, а если и вспоминались, то очень неотчетливо, я время от времени в моменты уединения вдруг начинал чуять тот запах, но эти ощущения всегда были мимолетны.
     Я признаю, что в подобных случаях воспоминания о том, давно прошедшем вечере, великолепном зале, блестящем собрании танцоров, о докторе, от чьей красоты захватывало дух, казались мне чем-то вроде ворота, который из глубин моего сердца начинает вытаскивать за цепь якорь боли и страданий — цепь натягивается струной, якорь шевелится, приподнимается и наконец устремляется на поверхность.
     Мои глаза, уши, нос были захвачены безудержным водоворотом чувств, и я, испуганный и опьяненный, испытывал эти странные эмоции, которые возносили меня на неизведанные вершины и одновременно таили в себе роковые предчувствия, — отдавшись им, ты проникаешься убеждением, что если умрешь сейчас, внезапно и без боли (точнее, не умрешь в агонии, а просто перестанешь существовать), то это мгновение стало бы самым благословенным и высоким в твоей жизни.
     — Кажется, король очень доволен, хозяйка, — сказал я, когда мы стояли бок о бок.
     — Да. Но он начинает прихрамывать, — сказала доктор и, нахмурившись, скользнула взглядом по герцогу Кветтилу. — Танец этот — самый неподходящий выбор для человека с незажившей коленкой. — Я посмотрел на короля, но он, конечно же, в этот момент не танцевал, и я заметил, что он не переступает с ноги на ногу, как остальные, а стоит, опираясь на здоровую ногу, и отбивает ритм, хлопая в ладоши. — А как твоя принцесса? — спросила меня доктор, улыбнувшись.
     — Зовут ее, кажется, Скуин, — сказал я, нахмурившись. — Или так называется ее страна. А может, это имя ее отца. Не уверен.
     — Ее представили, кажется, как принцессу Ваддерана — сказала мне доктор. — И зовут ее, видимо, не Скуин потому что так называется ее платье — скуин-трел. Я думаю, она решила, что ты этим и интересуешься, когда спрашивал ее имя. Но поскольку она принадлежит к королевскому роду Ваддерани, зовут ее Гул — или что-то в этом роде.
     — Так вам известен этот народ? — Я пребывал в полном недоумении, потому что Упраздненные, или Полутайные, королевства лежат в краях далеких и недоступных, где-то на самом краю света.
     — Я читала о них, — любезно сказала доктор, и ее тут же увлек в центр фигуры высокий тросилианский принц.
     Я оказался в паре с его сестрой. Долговязая, порядком неуклюжая и к тому же простоватая, она тем не менее довольно неплохо танцевала и, казалось, наслаждалась происходящим не меньше, чем король. Она была рада завязать со мной разговор, хотя у нее, видимо, создалось впечатление, что я принадлежу к знатному роду, — заблуждение, которое я не спешил рассеять.
     — Восилл, вы сегодня великолепны, — услышал я слова короля, обращенные к доктору.
     Я увидел, как она чуть поклонилась ему и пробормотала что-то в ответ — что, я не смог разобрать. Я испытал укол ревности, но уже через мгновение меня пронзил страх, когда я отдал себе отчет в том, к кому ревную ее. О Провидение — к нашему возлюбленному королю!
     Танец продолжался. Мы сошлись с герцогом и герцогиней Кейтца, потом снова образовали круг (рука доктора была такой же теплой, сухой и крепкой, как раньше), а потом снова сошлись в восьмерку из более ранней фигуры. К тому времени я уже тяжело дышал и ничуть не удивлялся тому, что люди в возрасте герцога Валена обычно предпочитали отсиживаться во время танцев такого рода. В особенности, если танцевать в маске, — тогда это занятие становится совсем уж долгим, потным и изматывающим.
     Герцог Кветтил танцевал с доктором, храня ледяное молчание. Молодой Улресил резво вбежал в центр нашей группы, устремился к доктору и продолжил свои попытки навязать ей долю его семейных реликвий, она же отвергала все авансы с вежливостью, которая ничуть не уступала нескладности герцогских предложений.
     Наконец (я возблагодарил за это Провидение, потому что мои ноги в новых бальных туфлях уже начинали побаливать, к тому же я все сильнее испытывал потребность облегчиться) мы оказались в одной фигуре с госпожой Юльер и начальником стражи Адлейном.
     — Скажите мне, доктор, — сказал Адлейн, танцуя с доктором, — что такое... гахан?
     — Я не очень уверена. Может быть, гаан!
     — Ну конечно же, вы произносите это гораздо лучше меня. Да — гаан.
     — Это название чиновничьей должности в дрезенской гражданской иерархии. По-гаспидусски или по имперской терминологии это соответствует приблизительно градоначальнику, хотя и не имеющему военной власти, но наделенному, будь то мужчина или женщина, полномочиями представлять Дрезен за границей на уровне младшего консульского советника.
     — Очень любопытно.
     — А почему вы спрашиваете, сударь?
     — Просто я недавно прочел доклад одного из наших послов... кажется, в Кускерии, в котором увидел это слово. Было ясно, что оно обозначает какую-то должность, вот только объяснений никаких не было. Я хотел спросить кого-нибудь из наших дипломатов, но все время забывал. А вот увидел вас, подумал о Дрезене и вспомнил.
     — Понимаю, — сказала доктор. Они говорили о чем-то еще, но тут ко мне обратилась госпожа Юльер, сестра герцога Улресила.
     — Мой брат, кажется, положил глаз на эту вашу дамочку-доктора, — сказала она.
     Госпожа Юльер была на несколько лет старше как меня, так и своего брата, на которого была похожа болезненными и заостренными чертами лица, правда, глаза ее смотрели живо, а каштановые волосы отливали здоровым блеском. Но голос ее звучал резковато и колюче, даже когда она говорила на пониженных тонах.
     — Да? — сказал я, ничего другого мне не пришло в голову.
     — Да. Я полагаю, он ищет врача для нашего семейства, и такой врач, безусловно, должен быть из самых лучших. Наша повивальная бабка стареет, а эта женщина-доктор, вероятно, смогла бы ее заменить, когда надоест королю. Если, конечно, мы сочтем, что она нам подходит и заслуживает доверия.
     — При всем моем огромном уважении к вам, мадам, я думаю, это значило бы принижать ее таланты.
     Сестра герцога посмотрела на меня, скосив глаза над своим длинным носом.
     — Вы так считаете?! А я — нет! И вы противоречите себе, сударь. Питай вы ко мне то уважение, о котором только что сказали, вы бы не стали мне прекословить.
     — Я прошу прощения, мадам. Просто я не мог вынести мысль о том, что такая благородная и прекрасная дама, как вы, настолько обманывается относительно способностей доктора Восилл.
     — Да. А вас зовут...
     — Элф, сударыня. Мне выпала великая честь помогать доктору в ее заботах о здоровье короля.
     — А где ваша семья?
     — Ее больше нет, сударыня. Мои родители придерживались коэтических убеждений и погибли, когда имперская армия нашего покойного короля ворвалась в город Дерлу. Я в то время был грудным младенцем. Один из офицеров пожалел меня и привез в Гаспидус, хотя вполне мог бросить в огонь, как других. Я вырос среди офицерских сирот и являюсь верным и преданным слугой короны.
     Дама посмотрела на меня с ужасом во взгляде. Сдавленным голосом она сказала:
     — И вы еще осмеливаетесь говорить мне о качествах той, кто годится разве что в служанки для нашей семьи?
     Она расхохоталась, произведя звук, услышав который многие из танцующих рядом наверняка решили, что я отдавил ей ногу, она же до конца танца так задирала нос, словно пыталась удержать на его кончике плод мраморника.
     Музыка прекратилась. Мы все поклонились друг другу, и короля, который чуть прихрамывал, окружили герцоги и принцы — казалось, всем им вдруг отчаянно понадобилось поговорить с его величеством. Маленькая ваддеранская принцесса, которую, как я выяснил, звали Гул-Аплит, вежливо махнула мне, когда угрюмого вида дуэнья подошла к ней и повела прочь.
     — Как твои дела, Элф? — спросила доктор.
     — В полном порядке, хозяйка. Вот только тут жарковато.
     — Пойдем-ка выпьем чего-нибудь прохладительного, а потом выйдем на свежий воздух. Что скажешь?
     — Я скажу — прекрасная мысль, хозяйка. Даже сразу две.
     Мы взяли два кубка с каким-то ароматическим пуншем, который по заверениям слуг почти не содержал алкоголя, и, сняв наконец маски (и расставшись затем ненадолго, чтобы отдать дань природе), вышли на опоясывавший бальный зал балкон, где добрая сотня гостей тоже вдыхала благоухающий ночной воздух.
     Ночь стояла темная и обещала быть долгой. Сегодня на закате Зиген почти сошелся с Ксамисом, и добрую четверть дня единственными светилами на небе оставались только луны. Той ночью нам светили Фой и Ипарин, их голубовато-серое сияние разливалось по балконным плиткам, по уступам сада, фонтана, изгороди, присоединяясь к бумажным фонарикам, масляным светильникам и ароматизированным факелам.
     К нам подошли герцог и герцогиня Ормин со своей свитой, путь им освещали карлики со светильниками на коротких шестах; светильники эти были забраны в большие стеклянные колпаки, в которых словно вспыхивали мириады искорок. Когда эти необыкновенные призраки приблизились, мы увидели, что в колпаках заперты сотни и сотни светляков, и все мечутся туда-сюда в своем странном узилище. Света они давали мало, но зато сколько радостной неожиданности! Герцог обменялся поклонами с доктором, хотя герцогиня и не соизволила обратить на нас внимание.
     — Мне показалось, что ты поведал очень юной, но очень знатной госпоже Юльер историю своей жизни. Это так, Элф? — спросила доктор, пригубливая на ходу пунш из своего кубка.
     — Я ей сказал несколько слов о своем воспитании, хозяйка. Наверно, не стоило это делать. Она все равно останется о нас невысокого мнения.
     — У меня такое впечатление — я уж не говорю о взглядах, которых она меня удостоила, — что обо мне ее мнение не может быть хуже. Но мне жаль, если она считает, что твое сиротство в какой-то мере унизительно.
     — Да, и еще то, что мои родители были коэтиками.
     — Что ж, мы должны учитывать предрассудки высокой знати. Твои предки провозглашали себя не только республиканцами, но и людьми столь богобоязненными, что у них не осталось никакого почтения ни к одним светским властям.
     — Их вера была прискорбным заблуждением, хозяйка, и я огорчаюсь, когда обо мне упоминают в этой связи, хотя и чту память моих родителей, как подобает сыну.
     Доктор посмотрела на меня.
     — И у тебя не вызывает негодования то, что произошло с ними?
     — Да, я негодую при мысли о том, что их убили, хотя они проповедовали всепрощение, а не насилие. И за это я осуждаю империю. И я благодарю Провидение за то, что был признан невиновным и спасен гаспидианским офицером, действовавшим по гуманному приказу отца нашего добрейшего короля. Но я никогда не знал моих родителей и не встречал никого, кто бы их знал, и их вера для меня лишена всякого смысла. Империи (одно существование которой могло бы зажечь во мне жажду мести) больше нет — она погибла в огне, обрушившемся на нее с небес. Не имевшая себе равных могучая сила была сведена на нет силой еще более могущественной. — Я бросил взгляд на доктора и по выражению ее глаз понял, что мы не только ведем себя как равные, но и разговариваем на равных. — Негодование, хозяйка? Какой в нем смысл?
     Она на мгновение взяла мою ладонь в свою, пожала ее, как во время танца, а потом взяла меня под руку — жест, который изысканное общество давно отвергло и даже признало непристойным, — он вызвал немало осуждающих взглядов. Но я, к своему удивлению, почувствовал не смущение, а, напротив, был польщен. Это был прежде всего дружеский жест, но он говорил также о близости и поддержке, и я почувствовал себя счастливейшим из мужчин во всем дворце, независимо от их рождения, титула и положения.
     — А-а! Убивают! Меня убивают! Караул! Спасите! Убивают!
     Этот голос разнесся по всему балкону. Все остановились и замерли на месте, словно статуи, потом оглянулись на высокую дверь в одно из малых помещений, примыкающих к танцевальному залу, — дверь приоткрылась, из нее на свет вышла полуодетая фигура, которая пыталась предотвратить падение, хватаясь за бледно-золотые складчатые гардины, тянувшиеся внутрь комнаты, откуда уже доносились высокие женские крики.
     Человек, одетый только в белую сорочку, медленно повернулся к нам, обратив лицо наверх — к лунам. Казалось, что его снежно-белое одеяние сверкает в лунном свете. Высоко на его груди, вблизи плеча, виднелась ярко-красная отметина, похожая на только что сорванный цветок. Падение на каменные плиты балкона происходило с какой-то неторопливой грацией, пока человек, чья рука мертвой хваткой вцепилась в гардину, своим весом не оборвал ее крепление.
     После этого он тяжело шлепнулся на землю, а гардины волнами устремились на него, отчего человек стал похож на насекомое, увязшее в тягучем сиропе; его бочкообразная фигура полностью исчезла в складках материи, и, хотя крики в комнате не стихали и публика застыла на месте, впечатление создавалось такое, будто никакого тела нет вообще.
     Первой пришла в себя доктор. С громким звоном уронив свой кубок на пол балкона, она бросилась к высокой, медленно поворачивающейся двери.
     Мне потребовалось на одно-два мгновения больше, чтобы освободиться от оцепенения, и в конце концов я бросился следом за доктором сквозь толпу слуг, большинство из которых, к моему недоумению, оказались вооружены мечами. Доктор уже опустилась на колени, отбросила в стороны складки гардин, добираясь до бьющегося в предсмертных судорогах и истекающего кровью герцога Валена.
     
     14. ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ
     
     — Бой! Небольшая катапульта вздрогнула, рычаг (не длиннее вытянутой руки) метнулся вперед и с резким звуком воткнулся в кожаную подушку на перекладине. Камень взмыл в воздух и полетел, описывая дугу над нижней террасой и вниз — к саду. Снаряд упал рядом с одним из городов ДеВара, врезался в хорошо вспаханную землю и поднял здоровенное облако красновато-коричневой пыли, которая, повисев некоторое время в воздухе, уплыла в сторону и там осела на землю.
     — Ух ты, не повезло!
     — Очень близко!
     — В следующий раз.
     — Почти в точку, генерал Латтенс, — сказал ДеВар.
     Он сидел на перилах, сложив руки на груди и помахивая одной ногой, потом соскочил на белые плитки балкона и, присев у своей миниатюрной катапульты, принялся энергично крутить храповое колесо. С потрескиванием и деревянным стоном рычаг стал возвращаться в прежнее положение. Так продолжалось около трех четвертей пути до горизонтальной поперечины сзади. Дальше рычаг начал двигаться скачками, поскольку тетива из сплетенных звериных сухожилий у его основания натягивалась все сильнее, пытаясь снова отбросить его вперед.
     Латтенс тем временем взобрался на те же каменные перила, на которых сидел ДеВар. Нянька крепко ухватила его за курточку, чтобы он не свалился оттуда. Латтенс поднес игрушечную подзорную трубу к глазу, чтобы оценить ущерб, нанесенный саду внизу.
     — В следующий раз бери чуть левее, сын, — сказал УрЛейн.
     Протектор, его брат РуЛойн, доктор БреДелл, БиЛет, генерал ЗеСпиоле и наложница Перрунд в окружении слуг сидели под навесом на подмостях, поднятых приблизительно на высоту перил, и обозревали сцену военных действий.
     Латтенс стукнул ногой по перилам. Нянька еще крепче ухватилась за него.
     Перрунд, прикрытая тонкой красной вуалью, повернулась к протектору:
     — Государь, нянька, конечно, крепко его держит, но у меня все внутри разрывается, когда я вижу его там. Снизойди уж к глупой пугливости одной из твоих старых дам — прикажи принести стремянку. Со стремянки он сможет видеть столько же, сколько с перил, не подвергая себя опасности.
     Министр иностранных дел БиЛет нахмурился и проговорил: «Тс-с-с».
     УрЛейн вытянул губы.
     — Что ж, неплохая мысль, — сказал он и дал знак слуге.
     Сад, расположенный двумя этажами ниже, был разделен надвое и своими очертаниями воспроизводил в миниатюре окружающий ландшафт с его холмами, горами, лесами, столичным городом, обнесенным высокой стеной, примерно десятком городов поменьше, множеством дорог и мостов и тремя или четырьмя реками, несущими свои воды в два небольших (размером с ванну) озера по двум сторонам, а оттуда — в довольно крупный пруд, символизирующий внутреннее море.
     Море имело форму двух неровных кругов, соединявшихся посредине коротким и узким каналом. Города разных провинций располагались по берегам двух меньших озер, но морское побережье было усеяно городами даже гуще, хотя в каждой провинции поселений вокруг одной из частей моря имелось гораздо больше, чем вокруг другой. Большинство городов провинции ДеВара располагались вокруг лукоморья, которое было ближе к балкону и двум катапультам.
     ДеВар застопорил спусковой замок своей катапульты и осторожно отпустил механизм закрутки. Потом выбрал камень из груды, лежащей между двумя малыми катапультами, и, когда Латтенс спустился с перил, вложил камень в ложку на конце рычага. Он поправил катапульту, ориентируясь по меловым линиям на полу, поднялся, прищурил глаза, разглядывая цель, снова присел, чтобы еще раз поправить катапульту, потом вытащил камень из ложки и чуть ослабил спусковой механизм и наконец вернул на место спусковой замок.
     — Ну, ДеВар, давай же, — сказал Латтенс, от нетерпения подпрыгивая и размахивая подзорной трубой. Он был одет в генеральскую форму, а слуга, который заряжал и нацеливал катапульту, был в форме герцогского бомбардира.
     ДеВар закрыл один глаз и, повернувшись к мальчику скорчил страшную гримасу и заговорил голосом неумелого актера в роли какой-нибудь деревенщины:
     — Прощения просим у молодого хозяина, но тут требуется тонкая легулировка, господин!
     — О Провидение, — пробормотал БиЛет, — он и в самом деле полный идиот. — Но УрЛейн рассмеялся, и БиЛет счел необходимым выдавить из себя улыбку.
     Латтенс визжал от удовольствия, слушая эту дребедень; он поднес руки ко рту, чуть не попав подзорной трубой себе в глаз.
     ДеВар еще чуть-чуть изменил положение катапульты, потом оглянулся — на безопасном ли расстоянии находится Латтенс — и сказал:
     — Ну, старушка, не подведи. — С этими словами он убрал стопор.
     Камень со свистом устремился в небеса. Латтенс завизжал от возбуждения и бросился к балкону. Камень ДеВара приземлился почти точно в центре одного из меньших озер на территории Латтенса. Мальчик вскрикнул:
     — Нечестно!
     ДеВар уже один раз попал внушительным камнем в другое озерцо на территории Латтенса, затопив все поселки и город на его берегу. Латтенс тоже попал в одно из озер ДеВара, но второе пока ему не давалось. От падения камня взметнулся целый фонтан воды, волны устремились к берегу.
     — У-у-у! — воскликнул Латтенс.
     Берег с его миниатюрными постройками, прежде чем на него обрушились волны, обнажился, потом водяная стена пошла на маленькие хрупкие домики в приозерных городках и смыла их.
     — Вот невезение так невезение, юный генерал, — сказал доктор БреДелл, а потом вполголоса обратился к УрЛейну: — Государь, я думаю, перевозбуждение будет вредно для мальчика.
     — Прекрасный выстрел, ДеВар, — воскликнул УрЛейн, хлопая в ладоши. — Пусть возбуждается, доктор, — сказал он, понизив голос, БреДеллу. — Хватит ему уже валяться в постели. Я рад, что щечки у него опять порозовели.
     — Как вам угодно, государь, но мальчик еще не полностью поправился.
     — Из господина ДеВара вышел бы превосходный бомбардир, — сказал генерал ЗеСпиоле.
     УрЛейн рассмеялся.
     — Мы могли бы использовать его в Ладенсионе.
     — Можно его туда отправить, — согласился БиЛет.
     — Дела там идут получше, правда, брат? — спросил РуЛойн, протягивая бокал слуге, чтобы тот наполнил его. Он бросил взгляд на БиЛета, который напустил на себя мрачное выражение.
     УрЛейн хмыкнул.
     — Получше по сравнению с тем, когда дела шли похуже, — согласился он. — Но пока недостаточно хорошо. — Он посмотрел на брата, потом перевел взгляд на сына, который с самым серьезным видом руководил зарядкой своей катапульты. — Мальчику становится лучше. Если и дальше так пойдет, то буду считать это знаком — знаком, что я должен взять командование на себя.
     — Наконец-то! — воскликнул РуЛойн. — Я думаю, брат, это как раз то, что надо. Ведь ты наш лучший полководец. Ты нужен в Ладенсионе, на войне. Надеюсь, ты разрешишь мне сопровождать тебя туда. Разрешишь? У меня теперь есть отличная кавалерийская рота. Приходи как-нибудь, посмотришь, как они тренируются.
     — Спасибо, брат, — сказал УрЛейн, проводя рукой по своей седой бородке. — Но я пока не решил. Может быть, я попрошу тебя остаться здесь, в Круфе, в качестве регента на равных правах с ЙетАмидусом и ЗеСпиоле. Как тебе такое предложение?
     — Ах, государь! — РуЛойн протянул руку и прикоснулся к плечу протектора. — Для меня это исключительная честь!
     — Исключительная, но с включением еще двоих, брат. — УрЛейн устало улыбнулся. — Что скажете вы, ЗеСпиоле?
     — Я слышал ваше предложение, государь, но даже не могу в него поверить. Неужели вы готовы оказать мне такую честь?
     — Готов. Если отправлюсь на границу. Но это еще не решено. БиЛет, я надеюсь вы будете для трех моих доверенных персон таким же хорошим советником по иностранным делам, как и для меня?
     БиЛет, на лице которого, когда он услышал предложение протектора, застыло скорбное выражение, позволил себе слегка расслабиться и произнес:
     — Конечно, государь.
     — А что скажет генерал ЙетАмидус? — спросил РуЛойн.
     — Он останется, если я его попрошу, или, как и ты, с радостью отправится в Ладенсион. Вы бы мне пригодились и там и тут, но ведь вы не можете раздвоиться.
     — Государь, извините, что вмешиваюсь, — сказала Перрунд. — Стремянка.
     Двое слуг принесли из библиотеки лестничку и поставили ее на балконе рядом с подмостями.
     — Так, что там у нас. Ну-ка, Латтенс, — позвал УрЛейн сына, который все еще суетился у катапульты, проверяя, как натянута тетива, подбирая камень для ложки. — Смотри, вот тебе наблюдательный пункт получше! Займи его, когда закончишь подготовку.
     Латтенс неуверенно оглянулся, но потом идея, видимо, понравилась ему.
     — Ага! Осадное орудие! — Он помахал своей подзорной трубой ДеВару — тот, прищурившись, разглядывал стремянку, которую слуги подтаскивали к краю террасы. — Теперь у меня есть на тебя управа, гадкий барон! — воскликнул Латтенс.
     ДеВар зарычал и отпрянул от стремянки будто в страхе.
     Латтенс забрался на самый верх, так что его ноги оказались на одной высоте с головой няньки, которая осталась внизу, но не спускала с него обеспокоенного взгляда, когда он карабкался по ступенькам. ДеВар как бы ненароком тоже подошел к стремянке, внимательно наблюдая за мальчиком.
     — Теперь все будет как надо, бомбардир, — крикнул Латтенс. — Стреляй, когда будешь готов!
     Камень взмыл вверх и на мгновение словно повис над берегом той части внутреннего моря, на котором стояло большинство еще сохранившихся городов ДеВара.
     — Еще чуть-чуть! — вырвалось у Латтенса.
     По правилам каждый из игроков мог выстрелить во внутреннее море только одним камнем. И соответственно у Латтенса и ДеВара было для этой цели по одному довольно большому камню, чтобы одним ударом смыть с лица земли сразу несколько городов противника. Но Латтенс выбрал сейчас камень среднего размера. Если он попадет в море, в особенности на мелководье у берега, то нанесет минимальный ущерб, и в то же время мальчик больше не сможет выстрелить большим камнем, который бы причинил более серьезные разрушения.
     Камень попал в прибрежный город, подняв небольшую волну в гавани и здоровенное облако пыли. Щепки и обломки миниатюрных глиняных домиков разлетелись вокруг, часть их попала в воду и отозвалась брызгами.
     — Молодец, мальчик! — сказал УрЛейн, вскакивая на ноги.
     РуЛойн тоже поднялся.
     — Хорошая работа!
     — Отличный выстрел! — отметил БреДелл. БиЛет вежливо похлопал в ладоши.
     ЗеСпиоле стукнул по подлокотникам своего кресла.
     — Великолепно!
     ДеВар сжал кулаки и испустил стон разочарования.
     — Ура! — завопил Латтенс, вскинув руки.
     Он потерял равновесие и начал падать со стремянки. Перрунд увидела, как ринулся вперед ДеВар, но остановился, когда нянька подхватила мальчика. Латтенс насупился, глядя на няньку и пытаясь вырваться из ее рук. Наконец она поставила его туда, откуда он только что чуть не свалился.
     — Осторожнее, мальчик, — крикнул УрЛейн со смехом.
     — Прошу прощения, государь, — сказала Перрунд, поднеся руку к горлу под красной вуалью, куда словно бы подпрыгнуло ее сердце. — Я думала, там он будет в большей безопасности...
     — Ничего страшного! — сказал ей УрЛейн с напускной ворчливостью. — Бояться нечего. — Он снова повернулся к сыну. — Чертовски хороший выстрел! — прокричал он. — Дай-ка еще пару таких, а потом самым большим камнем в середину его моря!
     — Ладенсиону конец! — воскликнул Латтенс, потрясая кулаком в сторону ДеВара, а другой рукой держась за торчащий из стремянки шест. — Да защитит нас Провидение!
     — Так теперь это Ладенсион, а не империя? — рассмеялся УрЛейн.
     — Брат, — сказал РуЛойн, — даже не знаю, что было бы для меня большей честью — сражаться рядом с тобой или участвовать в управлении государством, находясь на твоем месте. Но я в меру своих способностей буду делать то, что ты мне прикажешь.
     — Не сомневаюсь! — сказал УрЛейн.
     — Я присоединяюсь к вашему брату, государь, — сказал генерал ЗеСпиоле, наклоняясь, чтобы поймать взгляд протектора.
     — Ну, может, до этого и не дойдет, — сказал УрЛейн. — Возможно, следующий гонец доставит нам добрую весть о том, что бароны запросили мира. Но я рад, что вы оба приняли мое предложение.
     — С радостью, брат!
     — С покорностью, государь.
     — Прекрасно. Значит, мы все согласны. Следующим выстрелом ДеВар угодил в фермерские угодья, отчего в расстройстве даже подпрыгнул, бормоча под нос проклятия. Латтенс рассмеялся и в ответ произвел выстрел, которым уничтожил город. ДеВар следующим выстрелом разрушил мост, Латтенс ответил двумя промахами, но потом накрыл город, тогда как ответные выстрелы ДеВара пришлись в голую землю.
     Латтенс решил использовать самый свой большой камень, чтобы попытаться одним ударом уничтожить почти все остававшиеся у ДеВара города.
     — Вот это герой! — сказал его отец. — Ну, давай круши!
     Со скрипом и постаныванием натягивалась тетива катапульты; к этим звукам добавлялись стоны и ворчание ДеВара, который наблюдал за тем, как рычаг перевели в крайнее положение — катапульта вся напряглась в ожидании, когда ей позволят распрямиться.
     — Ты уверен, что не перетянул? — прокричал УрЛейн. — А то ведь попадешь в свое собственное море!
     — Нет, государь. Я вместе с большим положу и камни поменьше.
     — Ну, ладно, — сказал протектор. — Только смотри не сломай катапульту.
     — Отец! — взмолился мальчик. — Позволь мне самому ее зарядить. Пожалуйста!
     Слуга, одетый бомбардиром, собрался было взять самый крупный камень из боеприпасов Латтенса, но остановился. Шутливое выражение исчезло с лица ДеВара. У Перрунд перехватило дыхание.
     — Государь... — начала она, но ее прервали.
     — Я не могу позволить мальчику поднимать такие крупные камни, государь, — сказал доктор БреДелл, наклоняясь к протектору. — Это слишком большая нагрузка на организм, а он ослаб после долгого лежания в постели.
     УрЛейн перевел взгляд на ЗеСпиоле.
     — Меня больше беспокоит, что катапульта может сработать, когда он ее заряжает, — сказал начальник стражи.
     — Генералы не заряжают оружие, сударь, — твердо сказал УрЛейн мальчику.
     — Я это знаю, отец. Но пожалуйста. Это же не настоящая война, а так, понарошку.
     — Ну, ладно. Может, мне помочь тебе? — спросил УрЛейн.
     — Нет! — крикнул Латтенс, топнув ножкой и тряхнув своими рыжими кудряшками. — Нет, спасибо, государь!
     УрЛейн откинулся к спинке кресла, разрешающе махнув рукой и улыбнувшись едва заметной улыбкой.
     — Этот парень знает, что ему надо. Весь в меня. — Он махнул сыну. — Давай, генерал Латтенс! Заряжай, если тебе так хочется, и пусть Провидение направит твой снаряд в цель.
     Латтенс взял пару небольших камней и один за другим разместил их в ложке катапульты. Поднимал он их не без труда. Потом присел, обхватил самый большой камень, с сопением поднял его и прижал к груди. Потом он повернулся и заковылял к катапульте.
     ДеВар на шаг приблизился к метательному орудию. Латтенс, казалось, не заметил этого. Он еще сильнее засопел, поднимая камень повыше, и, волоча ноги, пошел дальше, направляясь к взведенному рычагу.
     ДеВар, казалось, скользнул, а не шагнул к катапульте, продвинувшись так, что почти мог дотянуться до мальчика. Взгляд его был устремлен на замок и на приближающиеся к нему ноги Латтенса.
     Латтенса качнуло, когда он склонился над ложкой катапульты. Он тяжело дышал, пот катился по лбу.
     — Держись, парень, — услышала Перрунд шепот протектора. Руки его вцепились в подлокотники кресла, костяшки пальцев побледнели от напряжения.
     ДеВар был теперь совсем рядом.
     Латтенс, сопя, опустил камень в ложку на два других, положенных раньше. Вся катапульта словно вздрогнула, и ДеВар напрягся, готовый в любое мгновение прыгнуть на ребенка и отбросить его в сторону, но мальчик сделал шаг назад, отер пот со лба и повернулся к отцу с улыбкой. Протектор кивнул и откинулся к спинке, с облегчением вздохнув. Он посмотрел на РуЛойна, на остальных.
     — Ну вот, — сказал он и сглотнул.
     — Мой бомбардир, — сказал Латтенс, махнув в сторону катапульты. Слуга кивнул и занял место у метательной машины.
     ДеВар незаметно отошел к своей катапульте.
     — Подожди! — крикнул Латтенс и бросился к библиотечной стремянке. Нянька заняла свое место внизу. Латтенс вытащил меч, поднял его и резко опустил. — Давай!
     Катапульта произвела ужасающий хлопок, большой и маленький камни взмыли в воздух по разным траекториям, и все подались вперед, смотря, куда они упадут.
     Большой камень в цель не попал — он приземлился на мелководье неподалеку от одного из городов ДеВара, окатил дома брызгами и грязью, но серьезного вреда не причинил. Один из малых камней упал на фермерские угодья противника, а третий уничтожил одно из поселений, принадлежащих самому Латтенсу.
     — У-у-у-у.
     — Вот бедняжка.
     — Не повезло, молодой хозяин.
     — Вот обида!
     Латтенс не произнес ни слова. Он стоял с несчастным видом на вершине стремянки, его маленький деревянный меч висел в безвольной руке. Мальчик посмотрел на отца печальными, полными горя глазами.
     Отец нахмурился, потом подмигнул ему. Выражение лица мальчика не изменилось. Под навесом воцарилась тишина.
     ДеВар запрыгнул на перила, присел на корточки, постучал костяшками пальцев по камню.
     — Так-так, — сказал он и спрыгнул вниз. — Мимо! — Он уже взвел свою катапульту, заведя рычаг приблизительно на две трети его полного хода. — Значит, победа моя. Ха-ха! — Он выбрал из своих боеприпасов самый крупный камень, натянул еще немного тетиву и положил камень в ложку. Потом он кинул взгляд на Латтенса, напустив на лицо коварное и злобное выражение, лишь на мгновение — при виде печального взгляда мальчика — сменившееся озабоченным. Он потер ладони и погрозил мальчику пальцем. — Сейчас мы посмотрим, кто тут главный, мой юный генерал понарошку!
     Он чуть переместил катапульту, а потом дернул за шнур. Катапульта вздрогнула, и огромный камень взметнулся вверх. ДеВар снова запрыгнул на каменные перила.
     Гигантский снаряд долгое мгновение словно парил на фоне неба и облаков, а потом ринулся назад к земле и с жутким плеском рухнул в море.
     Из воды в воздух поднялся фонтан брызг, окруженный огромной стеной белой пены, потом все это опало и устремилось в разных направлениях, сметая все на своем пути круговой волной.
     — Не может быть! — прохрипел с перил ДеВар. Он обхватил голову руками, потом принялся дергать себя за волосы. — Нет-нет! Не может быть!
     — Ха-ха! — захохотал Латтенс. Он сорвал с себя генеральскую шапку и запустил ее в воздух. — Ха-ха-ха!
     Камень упал в ту часть моря, которую окружали в основном города и поселения Латтенса, но также почти все неразрушенные городки ДеВара. В месте падения камня — в двух-трех шагах от пролива, соединяющего два моря, — поднялась огромная волна. Один за другим она затапливала города и поселения, накрыв одно или два во владениях Латтенса, но при этом уничтожив гораздо больше городов ДеВара.
     — Ура! — закричал РуЛойн и подбросил в воздух свою шапку. Перрунд широко улыбалась ДеВару из-под вуали. УрЛейн кивнул, ухмыльнулся и захлопал. Латтенс низко поклонился и, высунув язык, скорчил мерзкую гримасу ДеВару, который скатился с перил и теперь лежал, скрючившись, на плитках балкона, слабо постукивая по ним кулаком.
     — Хватит! — простонал он. — Сдаюсь! Он для меня слишком силен! Протектора и его генералов защищает само Провидение! А я, несчастный, осмелился им противостоять! Пощадите меня, позвольте мне сдаться как трусливому псу, какой я и есть на самом деле!
     — Я победил! — сказал Латтенс и, улыбнувшись своей няньке, сделал круг на верхней ступеньке своей стремянки и спиной вниз полетел ей в руки.
     Она вскрикнула, поймав тело мальчика, но удержала его.
     — Ко мне, герой! Ко мне! — Его отец поднялся и пошел, расставив руки, к краю помоста. — Дайте-ка мне этого отважного воина!
     Нянька доставила Латтенса в руки отца. Остальные собрались вокруг и принялись аплодировать и смеяться, похлопывая мальчика по спине и поздравляя его с победой.
     — Отличная кампания, молодой человек!
     — Великолепная!
     — Провидение у тебя просто на посылках!
     — Здорово, здорово!
     — ... Отец, мы можем еще сыграть вечером, когда темно. Будем пускать огненные шары и поджигать города. Можно?
     ДеВар встал и принялся отряхиваться. Перрунд смотрела на него из-под вуали: он ухмылялся и даже чуть разрумянился.
     
     15. ДОКТОР
     
     — Ну? — спросил король. Доктор наклонилась, чтобы получше разглядеть рану. Тело герцога Валена лежало на длинном столе в той самой комнате, где совершилось убийство. Остатки еды, находившиеся на столе, когда мы внесли тело в комнату, были сброшены на пол с одной стороны стола. На тело герцога набросили скатерть, так что его ноги, живот и голова были прикрыты, обнаженной осталась только грудь. Доктор объявила, что он мертв, но прежде сделала совершенно невиданную вещь.
     Незадолго до этого, когда герцог лежал, истекая кровью и сотрясаясь в судорогах на балконе, доктор, казалось, целовала его. Она стояла на коленях сбоку от него и вдыхала в него воздух, сначала надувая собственные щеки, а потом закачивая воздух из себя в него, отчего грудь герцога вздымалась и опускалась. В то же время она пыталась остановить кровь, текущую из раны в груди, с помощью куска ткани, который оторвала от своего платья. Потом она поручила это дело мне, дав чистый платок, а сама сосредоточилась на вдувании воздуха в рот герцогу.
     Спустя немного времени, когда пульс уже довольно долго не прощупывался, она покачала головой и в изнеможении уселась на пол.
     Вокруг нас выстроилось кольцо слуг с мечами или длинными ножами. Когда мы с доктором подняли глаза, то увидели герцога Кветтила, двух начальников стражи, Адлейна, Полчека и короля — все они смотрели на нас. За нами, в темной комнате тихонько плакала девушка.
     — Внесите его внутрь и зажгите все свечи, — сказал герцог Кветтил вооруженным слугам. Он посмотрел на короля — тот кивнул.
     — И что, доктор? — снова спросил король, когда тело положили на стол.
     — По-моему, это ранение кинжалом, — сказала доктор. — С очень тонким и острым лезвием. Удар нанесен под острым углом, и лезвие, вероятно, дошло до самого сердца. Кровотечение было в основном внутренним, вот почему кровь еще сочится. Чтобы говорить с полной уверенностью, мне нужно вскрыть тело.
     — Я думаю, главное нам известно, а главное — то, что он мертв, — сказал Адлейн. Из-за шеренги слуг у окна доносился плач женщины.
     — Кто был в комнате? — спросил Кветтил своего начальника стражи.
     — Эти двое, — ответил Полчек, кивая на молодых мужчину и женщину: оба довольно красивые, едва ли старше меня, одежда в беспорядке. Каждого сзади держали за руки по двое вооруженных слуг.
     Только теперь я начал понимать, что присутствие на балу такого большого числа слуг имело свои причины, как имело причины и то, что многие из них казались слегка неуклюжими для слуг. На самом деле это были стражники, поэтому-то у них и оказалось оружие, как только возникло малейшее опасение.
     Лицо молодой женщины покраснело и распухло от слез, и на нем застыло выражение неприкрытого ужаса. Ее внимание привлек вой за окнами, и она поглядела в том направлении. Лицо молодого человека рядом с ней было таким же бескровным, как и тело герцога Валена.
     — Кто вы такие? — спросил Адлейн молодую пару.
     — У-У-Улджевал, сударь, — сказал молодой человек, с трудом проглотив слюну. — Адвокат на службе у герцога Валена, сударь.
     Адлейн посмотрел на молодую женщину, которая вперила взгляд в пустоту перед собой.
     — А вы, мадам?
     Молодая женщина вздрогнула и перевела взгляд, но не на Адлейна, а на доктора. Она так и не произнесла ни слова.
     Наконец снова заговорил молодой человек.
     — Ее зовут Дройтир, сударь. Она из Мизуи. Горничная госпожи Джилсеон. Мы с ней обручены.
     — Государь, можем мы впустить сюда герцогиню? — спросила короля доктор; тот отрицательно покачал головой и поднял руку.
     Начальник стражи Адлейн задрал голову, словно указывая на девушку подбородком, и спросил:
     — И что же вы здесь делали, мадам?
     Молодая женщина посмотрела на него так, будто он говорил на совершенно чужом для нее языке. Мне пришло в голову, что она и в самом деле иностранка. И тут молодой человек заговорил, всхлипывая:
     — Это делалось только ради его удовольствия, господа, прошу вас! — Он сквозь слезы поглядывал то на одно, то на другое лицо вокруг него. — Господа, он сказал, что ему нравятся такие развлечения и он вознаградит нас. Мы ни о чем не подозревали. Ни о чем, пока не услышали его крик. Он был здесь. Вот здесь, стоял и смотрел на нас отсюда. Из-за ширмы. Он ее опрокинул, когда... когда он... — Молодой человек оглянулся на ширму, лежащую в углу комнаты, дыхание его участилось.
     — Успокойтесь, — оборвал его Адлейн.
     Молодой человек закрыл глаза и обмяк в руках стражников. Они посмотрели друг на друга, потом на Адлейна и на Полчека, у которых, как мне показалось, был бледный и усталый вид.
     — И еще тут была темная птица, — внезапно сказала женщина странным, глухим голосом. Она напряженно глядела прямо перед собой, лицо было бледным и блестящим от пота.
     — Что-что? — сказал Полчек.
     — Темная птица, — сказала девушка, глядя прямо на доктора. — Она была очень темная, потому что господин хотел, чтобы нас освещала только одна свеча, но я видела эту птицу. Темная, чернокрылая.
     У доктора был недоумевающий вид.
     — Темная птица? — переспросила она, нахмурившись.
     — Полагаю, от вас, мадам, мы узнали все, что нам было нужно, — сказал Кветтил доктору. — Вы можете идти.
     — Нет, — сказал ей король. — Доктор, останьтесь. У Кветтила отвисла челюсть.
     — Так вы занимались тем, о чем я подумал? — спросил король молодую женщину. Он бросил взгляд на доктора. Оркестр в танцевальном зале сбился и замолк.
     Молодая женщина медленно повернула свое лицо с пустым взглядом к королю.
     — Сударь, — сказала она, и я осознал, что она не понимает, с кем разговаривает. — Да, сударь. Вот здесь, на кушетке. — Она показала на кушетку в центре комнаты. Рядом лежал упавший подсвечник с погасшей свечой.
     — И герцог Вален смотрел из-за ширмы, — сказал Адлейн.
     — Он получал от этого удовольствие, сударь. — Молодая женщина посмотрела вбок, на мужчину, плачущего стоя на коленях. — Мы не видели в этом никакого вреда.
     — Но вред-то был, мадам, и немалый, — тихо сказал Кветтил голосом едва ли громче, чем дыхание.
     — Мы какое-то время занимались этим, сударь, — сказала молодая женщина, устремив свой пустой, неподвижный взгляд на доктора, — а потом послышался шум, и я подумала, что кто-то пытается снова открыть оконные двери, сударь, но тут старый господин вскрикнул, ширма упала, и я увидела черное крыло.
     — А герцога вы увидели? — спросил ее Полчек. Она повернула к нему голову.
     — Да, сударь.
     — А кого-нибудь еще?
     — Только его, сударь, — сказала она, снова устремив взгляд на доктора. — Он был в сорочке. И руку держал здесь. — Женщина приподняла одно плечо и, повернув голову, посмотрела на свою левую ключицу. — Он стал кричать, что его убили.
     — А вот эта дверь позади, — сказал Адлейн. — Вот здесь, за ширмой. Она была открыта?
     — Нет, сударь.
     — Вы уверены?
     — Да, сударь.
     Кветтил наклонился к королю.
     — Мой умелец Ралиндж выяснит, что тут правда, а что — ложь, — пробормотал он.
     Доктор, услышав это, метнула взгляд на герцога. Король только нахмурился в ответ.
     — А эта дверь заперта? — спросил Адлейн Полчека.
     Полчек нахмурился.
     — Должна быть заперта, — сказал он. — А ключ должен быть в замке. — Он подошел к двери, увидел, что ключа нет, несколько мгновений шарил глазами по полу, потом подергал дверь. Он порылся в своей бездонной поясной сумке, вытащил оттуда связку длинных ключей, нашел нужный и вставил его в скважину. Замок щелкнул, дверь открылась внутрь, и в комнату заглянули удивленные стражники, одетые слугами. Увидев начальника, они подтянулись, а тот, обменявшись с ними парой слов, снова закрыл и запер дверь. Потом вернулся к столу. — Стражники встали там почти сразу же, как началась тревога, — сказал он Адлейну. Его большие неловкие пальцы возились со связкой ключей, пытаясь снова сунуть ее в поясную сумку.
     — А сколько всего ключей от этой двери? — спросил Адлейн.
     — Один у меня, один у дворцового сенешаля и еще один, вероятно, в дверях с этой стороны, — перечислил Полчек.
     — Дройтир, где была эта ваша темная птица? — спросила доктор.
     — Там же, где и этот господин, мадам. — Лицо ее внезапно словно опало, и на нем появилось выражение неуверенности и тоски. — Может быть, это была только тень, мадам. Ведь свеча и ширма упали. — Женщина опустила глаза. — Тень, — пробормотала она себе под нос.
     — Впустите сюда герцогиню, — сказал король, когда один из стражников, одетый слугой, приблизился к Кветтилу и что-то шепнул ему на ухо.
     — Герцогиня в обмороке, государь. Ее отнесли в ее комнату, государь, — сказал Кветтил королю. — Но мне сообщают, что тут один молодой паж хочет что-то сообщить о случившемся.
     — Тогда впустите его, — раздраженно сказал король. Стражники, державшие Дройтир и Улджевала, оттащили их на середину комнаты. Молодой человек, с трудом поднявшись на ноги, продолжал тихонько рыдать. Девушка молча смотрела перед собой.
     Фолечаро, точно уменьшившийся, появился в дверях и приблизился к нам. Лицо его было почти прозрачным, глаза выпучены.
     — Фолечаро? — сказал Адлейн. Он перевел взгляд на других присутствующих. — Паж покойного герцога, — пояснил он для тех, кому это требовалось.
     Фолечаро откашлялся. Он нервно оглядел всех, заметил нас с доктором и улыбнулся мне одними губами.
     — Ваше величество, — сказал он, поклонившись королю. — Герцог Кветтил, господа, дамы. Мне известно кое-что — хотя и очень немного — о том, что здесь случилось.
     — Известно? — прищурился Кветтил. Король переступил с ноги на ногу, потом благодарно кивнул доктору, которая подала ему стул.
     Фолечаро кивнул в дальний конец комнаты.
     — Я был в коридоре за той дверью, господа.
     — И что же вы там делали, да позволено нам будет узнать.
     Фолечаро проглотил слюну. Он бросил взгляд на Дройтир и Улджевала, которых стражники снова подвели к столу, по-прежнему продолжая держать их за руки сзади.
     — Герцогиня просила меня... — Фолечаро облизнул губы. — Посмотреть, чем занят герцог.
     — И вы последовали сюда за ним? — спросил Адлейн. Он немного знал Фолечаро и говорил, хотя и строго, но без злобы в голосе.
     — Да, сударь. С двумя вот этими молодыми людьми. — Фолечаро посмотрел на Дройтир и Улджевала, но никто из них не откликнулся на его слова. — Герцогиня думала, что герцог встречается с этой молодой дамой. Я видел, как они вошли сюда, и пробрался в коридор. Я думал, может, мне удастся услышать что-нибудь или увидеть в скважину. Но скважина была перекрыта.
     — Ключом? — спросил Адлейн.
     — Думаю, нет, сударь. Скорее какой-то вставочкой с другой стороны, — сказал Фолечаро. — Но у меня с собой было металлическое зеркальце, и я думал, что мне удастся разглядеть что-нибудь из-под двери.
     — И удалось?
     — Только свет, похожий на пламя свечи, герцог Кветтил. Я слышал, как этот молодой человек занимается любовью с молодой женщиной, чувствовал какое-то движение. Но не больше.
     — А когда герцога закололи? Фолечаро глубоко вздохнул.
     — Перед тем как это случилось, сударь, меня, я думаю, ударили по голове, и я ненадолго потерял сознание. — Он повернулся и, приподняв волосы на затылке, показал запекшуюся кровь и здоровенную шишку.
     Король посмотрел на доктора — та подошла к пажу и обследовала рану.
     — Элф, — сказала она, — мне нужна вода. И какая-нибудь салфетка. Эта бутылка на полу — там крепленое вино? Дай мне ее.
     Пока доктор осматривала и промывала рану на затылке, Фолечаро сидел на стуле. Адлейн подошел, чтобы получше рассмотреть рану.
     — Да, похоже, от такого удара он отключился на какое-то время, — сказал Адлейн. — Вы согласны, доктор?
     — Да.
     — А когда вы пришли в себя, что увидели? — спросил Полчек у Фолечаро.
     — Я слышал, что в комнате происходит движение, слышал крики. В коридоре, кроме меня, никого не было. У меня кружилась голова, и я пошел в уборную, и меня вырвало. Потом я нашел герцогиню, и вот тогда-то узнал, что герцога убили.
     Адлейн и Полчек обменялись взглядами.
     — И вы никого не видели сзади, когда вас ударили? — спросил Адлейн.
     — Нет, сударь, — сказал Фолечаро и поморщился, когда доктор промокнула его рану крепленым вином. — Я был поглощен зеркалом.
     — Зеркалом?.. — начал было Полчек.
     — Вот оно, сударь. Я догадался поднять его, прежде чем пойти в туалет. — Фолечаро залез в карман и вытащил отполированный кусочек металла размером с монету. Он протянул его Полчеку, который передал металлический кружок другим.
     — А что, Фолечаро, герцогиня Вален очень ревнива? — спросил Адлейн, крутя зеркальце в пальцах.
     — Да вообще-то не очень, сударь, — сказал Фолечаро. Говорил он с трудом, хотя, возможно, это объяснялось тем, что доктор, заканчивая обработку раны, наклонила вперед его голову.
     — Вы рассказали нам всю правду, Фолечаро? — мрачно спросил король.
     Фолечаро, насколько то было возможно в его позе — голова по-прежнему была наклонена вперед, — поднял глаза.
     — Да, ваше величество.
     — А когда вас ударили, — спросила доктор, отпуская голову Фолечаро, — вы упали вперед, на дверь, или на пол?
     Кветтил прошипел что-то себе под нос. Фолечаро на мгновение задумался.
     — Когда я пришел в себя, я лежал, прислонившись к двери, мадам, — сказал он, потом посмотрел на Адлей-на и других.
     — Значит, если бы кто-нибудь открыл дверь, вы ввалились бы в комнату, — сказала доктор.
     — Наверное, мадам. После того как ее закрыли, меня нужно было вернуть на прежнее место.
     — Вы ничего от нас не скрываете, молодой человек? — спросил Кветтил.
     Фолечаро, казалось, хотел что-то сказать, но задумался на мгновение. Я считал его умнее, но, может, удар по голове повредил ему мозги.
     — Что вы хотели сказать? — строгим голосом сказал король.
     — Ваше величество, господа, — сказал Фолечаро, голос его звучал сухо, напряженно. — Герцогиня думала, что герцог встречается здесь с молодой дамой, и это пробудило в ней ревность. Но она бы не очень возражала, а может, не возражала бы вообще, если бы знала, что... что он только наблюдает за другими. — Фолечаро оглядел мужчин в комнате, избегая смотреть в глаза доктору. — Да она бы рассмеялась, узнав о том, что здесь происходит, господа. Только и всего. А мне она верит как никому. Я ее знаю, господа. Она бы ни за что не стала так мстить. — Он облизнул губы и снова с трудом проглотил слюну, а потом испуганно посмотрел на укрытое скатертью тело герцога, лежащее на столе.
     Кветтил открыл рот, собираясь что-то сказать, но его опередил король, смотревший на Адлейна и Полчека.
     — Спасибо, Фолечаро.
     — Я думаю, Фолечаро должен остаться здесь, государь, — сказал Адлейн королю. — Может быть, начальник стражи Полчек пошлет в его комнату своих людей, чтобы те поискали там оружие или пропавший ключ от этой двери. — Король кивнул, и Полчек обратился к нескольким стражникам. — Может быть, — добавил Адлейн, — начальник стражи откроет снова эту дверь, и мы посмотрим, не осталось ли там следов крови Фолечаро.
     Стражники отправились обыскать комнату Фолечаро. Полчек и Адлейн вернулись к двери. Король посмотрел на доктора и улыбнулся.
     — Спасибо за помощь, Восилл, — сказал он, кивнув. — Это все.
     — Как прикажете, государь.
     
     Позднее я узнал, что стражники обыскали покои герцогини и комнату Фолечаро. Ничего подозрительного там обнаружено не было. Немного крови было найдено на наружной поверхности двери, ведущей в коридор, и на полу под ней. Вскоре обшарили большую часть дворца в поисках орудия убийства, но его так и не нашли. Недостающий ключ обнаружился, как мне сказали, совершенно невинным образом — в ключарне дворцового сенешаля.
     Хозяин, я знал Фолечаро и не думал, что он способен на убийство герцога. Наверное, король проявил излишнюю снисходительность — он не позволил Ралинджу подвергнуть допросу двух любовников, Дройтир и Улджевала (хотя, кажется, им показали камеру и объяснили, как действуют инструменты дознания), но я не думаю, что от них была  или могла быть получена какая-нибудь дополнительная информация.
     Полчек, вероятно, предпочел бы найти козла отпущения, а Кветтил, говорят, еще несколько лун спустя кипел и бесился из-за этого события, но единственное, что он смог сделать, это отобрать у Полчека два небольших имения. Полчек наводнил бальные помещения стражниками и по любым меркам сделал все, чтобы избежать новых неприятностей.
     Фолечаро, я думаю, повезло — он был третьим сыном одного из зажиточных баронов Валена. Будь он более низкого рождения и не отделяй его от наследования звучного титула всего лишь два хилых брата, возможно, ему и пришлось бы познакомиться с гостеприимством мастера Ралинджа. Но всеобщее мнение было таково, что высокое происхождение исключает его участие в убийстве герцога, а его действия сводились к тому, о чем он сам рассказал.
     
     16. ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ
     
     — Я бы тоже хотел поехать, ДеВар. Попроси моего отца. Он считает тебя умным. Вид у ДеВара был смущенный. Перрунд снисходительно ему улыбнулась. Жирный и мрачный евнух Стайк поглядывал на них со своего седалища. На ДеВаре были ездовые сапоги. В руке он держал шляпу, а тяжелый черный плащ лежал сложенный на диване рядом с парой седельных мешков. Война затягивалась, и протектор решил, что настало время лично возглавить войска в Ладенсионе.
     — Тебе лучше остаться здесь, Латтенс, — сказал ДеВар мальчику и протянул руку, чтобы взъерошить его светло-рыжие волосы. — Тебе нужно поправляться. Ведь болеть — это все равно, что подвергнуться нападению, понимаешь? Твое тело — это как большая крепость, которую атакуют враги. Ты отбил их нападение, они отошли, но тебе нужно быть осторожным, ты должен перестроить свои силы и восстановить стены, отремонтировать катапульты, почистить пушки, пополнить запас амуниции. Понимаешь? Твой отец сможет уехать на войну, только если почувствует, что большая крепость после его отъезда не падет под напором врага. Вот, значит, в чем твоя обязанность. Поправляться и поправляться. Стать здоровым. Конечно, твой отец предпочел бы остаться здесь, с тобой, но он не может, потому что он как отец для всех людей. Понимаешь? Им нужны его поддержка и руководство. Поэтому он должен ехать к ним. А ты должен остаться и помочь отцу победить своим выздоровлением, починкой своей большой крепости. Это твой солдатский долг. Как ты думаешь, сможешь ты это сделать?
     Латтенс разглядывал подушки, на которых сидел. Перрунд снова разгладила его волосы. Он играл золотой ниткой, выбившейся из угла подушки.
     — Да, — сказал он негромким голосом, не поднимая глаз. — Но мне бы хотелось поехать с тобой и отцом, очень. — Он посмотрел на ДеВара. — Ты уверен, что я не могу поехать?
     — Боюсь, что уверен, — тихо сказал ДеВар. Мальчик тяжело вздохнул и снова опустил глаза.
     ДеВар улыбнулся Перрунд, которая смотрела на Лат-тенса.
     — Да что же это такое? — сказала Перрунд. — Неужели это тот самый генерал Латтенс, который одержал недавно победу в сражении на катапультах? Генерал, вы должны исполнять свой долг. Ваш отец скоро вернется. А с ним и господин ДеВар. — Она улыбнулась ДеВару.
     — Насколько нам известно, война может закончиться еще до того, как мы туда доберемся. С войнами иногда такое случается. — Он повертел в руках свою большую вощеную шляпу, потом положил ее на свой свернутый плащ и откашлялся. — Я тебе рассказывал, как расстались Секрум и Хилити? О том, как Секрум уехала и стала посланником?
     Латтенс, казалось, расслышал не сразу, но потом перекатился на бок, прекратил обиженно сопеть и ответил:
     — Нет, кажется, не рассказывал.
     — Так вот, в один прекрасный день друзьям пришлось расстаться. Секрум решила стать солдатом-посланником, донести весть о Богатилии до самых дальних земель и показать людям в этих дальних землях, в чем они ошибаются. Хилити пытался отговорить своего друга от этого, думая, что не стоит так поступать, но Секрум была бескомпромиссна.
     — Что?
     — Полна решимости.
     — А-а.
     — И вот как-то раз, — продолжил ДеВар, — незадолго до отъезда Секрум, они отправились в одно из своих особых мест на острове. Этот остров был очень диким местом, туда уходили люди, которым надоедала роскошь Богатилии. Там не было ни молочных рек, ни кисельных берегов, ни приготовленной дичи, висящей на ветках садовых деревьев, ни фонтанов, струящих ароматные духи, ни сахарных гор, ни...
     — Что, кому-то надоедали сахарные горы? — недоверчиво спросил Латтенс.
     — Да. Кое-кому надоедало умение летать, им не хотелось больше, чтобы у них текла горячая вода из рукомойников, не хотелось иметь слуг, выполняющих все их капризы. Люди — странные существа. Дай им все блага цивилизации, так они начинают тосковать по дикой жизни.
     Услышав это, Латтенс нахмурил брови, но возражать не стал. По его выражению было видно, что жителей Богатилии и вообще всех взрослых он считает не очень нормальными.
     — Секрум и Хилити, — сказал ДеВар, — отправились на этот остров вроде как на каникулы, отдохнуть от привычной роскоши. Они не взяли с собой слуг и даже волшебные свои амулеты и драгоценности, которые защищали их от вреда и позволяли вызывать местных богов. И вот эти двое оказались предоставлены самим себе в дикой глуши. Они могли найти там плоды и воду, могли соорудить себе крышу над головой из гигантских листьев. У них с собой были луки и стрелы, а еще две духовые трубки, стрелявшие отравленными шипами. Они изготовили их, перед тем как отправиться на каникулы, и очень ими гордились. С помощью лука и трубок они охотились на зверей, хотя островные звери были ничуть не похожи на тех, к которым привыкли двое друзей, — они вовсе не желали быть убитыми, зажаренными и съеденными, а потому держались подальше от двух охотников, и, надо сказать, охотников очень неумелых.
     Как-то раз, после очередных безуспешных попыток Секрум и Хилити найти какого-нибудь зверя и застрелить его из трубки, они возвращались в свой шалаш. По дороге они спорили и выражали недовольство друг другом. Оба устали и были голодны, и этим, вероятно, объяснялось их раздражение, их упреки друг другу за неудачную охоту. Секрум считала, что Хилити слишком кровожаден и хочет убивать животных ради удовольствия, потому что он гордился своим умением стрелять из лука и духовой трубки, а также драться врукопашную, а Хилити втайне полагал, что Секрум, возражая против убийства, нарочно шумела и предупреждала об опасности животных, которых они выслеживали.
     Тропинка привела их назад к речушке и естественному мостику — упавшему дереву, которое соединяло ее крутые берега. День этот был довольно дождливым (еще одна причина, по которой они столько спорили), и вода в речушке под деревом-мостом поднялась, как в половодье.
     — Как это?
     — Это значит, воды в реке было больше обычного. Ну вот, и пошли они по дереву-мостику. Хилити хотел было сказать, что лучше переходить по одному, но к тому времени они уже ступили на мостик, а он шел впереди. И тогда он подумал, что, если повернется и велит Секрум подождать, та разозлится еще больше, а потому промолчал.
     Ну а тут ствол дерева надломился. Он, видимо, лежал там очень давно и подгнил, а берега оказались подмыты дождем, и потому, когда двое друзей одновременно встали на дерево, оно решило, что пришло ему время отдохнуть, и надломилось под тяжестью двух человек и рухнуло в речку.
     И вот оно, переломившись, упало в воду, а вместе с ним — какие-то ветки, несколько камней и груды земли с обеих сторон реки.
     — Ой! — вскрикнул Латтенс, прижав ручонки ко рту. — И что же случилось с Секрум и Хилити?
     — Они свалились вместе, с деревом. Хилити повезло больше, потому что та часть ствола, на которой был он, упала не сразу, и он сумел повиснуть на ней и оказался на берегу, прежде чем ствол свалился в воду. В реку Хилити все равно попал, но с ним все было в порядке.
     — А что Секрум?
     — Секрум повезло меньше. Наверно, та часть ствола, на которой была она, перевернулась в воздухе, а может, перевернулась сама Секрум, потому что она оказалась под стволом в воде.
     — И она утонула? — Вид у Латтенса был очень взволнованный, обе ладошки прижаты ко рту. Он начал сосать большой палец.
     Перрунд обняла его, отвела его руки ото рта.
     — Да что ты! Не забудь: ведь это произошло перед тем, как Секрум уехала из дома, чтобы стать солдатом-посланником.
     — Да, но что с ней случилось? — встревоженно спросил Латтенс.
     — Да, что с ней случилось? — сказала Перрунд. — И почему упавший ствол не всплыл?
     — Большая его часть еще оставалась на крутом берегу, — сказал ей ДеВар, — и тот конец, под которым оказалась Секрум, не мог всплыть. Но Хилити видел сапог своей кузины — он торчал из воды из-под ствола, и его мотало туда-сюда. Хилити бросился в воду и нырнул под сломанные ветви, чтобы добраться до Секрум, которая, как он понял, оказалась в ловушке под водой. Под водой было темно, но он увидел Секрум, отчаянно пытавшуюся выбраться наверх и столкнуть ствол со своей ноги, но ее усилия были тщетными, потому что ствол был велик и тяжел. Хилити увидел, как последние несколько пузырей воздуха вырвались изо рта Секрум и унеслись прочь, где их подхватил речной поток. Хилити вынырнул на поверхность, набрал в грудь побольше воздуха, потом снова нырнул, приставил свой рот ко рту кузины и выдул в него воздух из своих легких, чтобы она продержалась еще немного.
     Хилити тоже пытался сдвинуть ствол с ноги Секрум, но тот был слишком тяжел. Он подумал, что если ему удастся найти достаточно прочный и длинный рычаг, то он, вероятно, сможет освободить ногу Секрум, но, чтобы найти рычаг, нужно было время, а Секрум тем временем могла задохнуться. Хилити вдохнул еще воздуха и нырнул под воду. Снова изо рта Секрум вырвались пузыри, и снова Хилити дал ей воздуха из своей груди.
     Хилити понимал, что долго так продолжаться не может. Холодная вода отбирала его тепло и силы, каждый нырок давался все с большим трудом, и ему самому уже не хватало воздуха.
     Тут он вспомнил о духовой трубке. Его собственную унес поток, в который он упал, но, нырнув в первый раз, он увидел, что трубка Секрум осталась при ней, прижатая спиной девушки ко дну. Хилити нырнул, вдохнул в рот Секрум порцию воздуха, ухватился за трубку, дернул ее, потащил на себя, и наконец она выскользнула из-под Секрум. Ему пришлось вернуться наверх, чтобы глотнуть воздуха, но потом он снова нырнул, показал на трубку, и Секрум взяла ее в рот.
     Но это еще не было спасением. Секрум пришлось снова вытащить трубку изо рта, потому что в нее попало много воды. Хилити вытащил трубку на поверхность, вытряс воду, зажал отверстие ладонью с одной стороны и опять нырнул.
     Теперь Секрум могла дышать. Хилити убедился, что она продержится какое-то время, выбрался из воды и принялся искать рычаг. Наконец он нашел ветку — прямую и достаточно толстую, надеясь, что с ее помощью сдвинет с места упавший ствол. Он вернулся в воду, нырнул, всунул ветку под ствол и упер ее в камень.
     Наконец-то дело пошло. Рычаг чуть не треснул, а когда ствол шевельнулся, он больно ударил по сломанной ноге Секрум, но та освободилась и всплыла на поверхность, и Хилити смог вытащить ее на берег. Духовую трубку унесло течением.
     Не меньше труда потребовалось, чтобы поднять Секрум по крутому берегу наверх, потому что из-за сломанной ноги она была совершенно беспомощна.
     — И что, врачу пришлось отрезать ей ногу? —  спросил Латтенс. Он съежился на кровати, глаза его широко раскрылись.
     — Что? Нет-нет, что ты! Наконец Хилити вытащил Секрум наверх. Он так устал, что ему пришлось оставить своего друга на берегу. Он вернулся в их лагерь один, но там... поблизости был разложен сигнальный костер, Хилити поджег его, огонь заметили люди, пришли и спасли их.
     — И Секрум выздоровела? ДеВар кивнул.
     — Да. Все считали Хилити героем, а когда нога Секрум зажила — это было еще до ее отъезда, — она отправилась на остров, где все это случилось, обшарила речку ниже обрушенного моста и нашла две духовые трубки, застрявшие между камней: одна повыше, другая пониже. Она отрезала конец от трубки, спасшей ей жизнь, привязала ее на ленточку и подарила Хилити на прощальной вечеринке, устроенной ее друзьями. Этот подарок означал, что случай на другой реке, у водопада, когда из-за Хилити Секрум упала в воду (ты помнишь?), забыт и Секрум его простила. Маленькое деревянное колечко было великовато — на палец его, к сожалению, не наденешь, но Хилити сказал Секрум, что будет вечно хранить его, как самую большую драгоценность, и сдержал слово, и хранит его до сих пор, и, насколько все знают, кольцо и теперь при нем.
     — А куда отправилась Секрум? — спросил Латтенс.
     — Никто не знает, — сказал ДеВар, разведя руками. — Может быть, она приехала сюда. Они с Хилити знали об... об империи и Гаспидусе. Они разговаривали об этом, спорили. Кто знает, может, она и побывала здесь.
     — А Секрум больше никогда не видела своего друга? — спросила Перрунд, сажая Латтенса себе на колени.
     Мальчик, однако, тут же вырвался из ее рук.
     ДеВар покачал головой.
     — Нет, — сказал он. — Через несколько лет после отъезда Секрум он уехал из Богатилии, и Хилити порвал все связи со своей землей и своими бывшими знакомыми. Возможно, Секрум уже вернулась домой, но Хилити об этом никогда не узнает. Он навсегда покинул Богатилию с ее благами. Секрум и Хилити больше никогда не встретятся.
     — Как это печально, — сказала Перрунд. Говорила она тихим голосом, а на ее лице застыло грустное выражение. — Как это грустно — никогда больше не увидеть своих друзей, свою семью.
     — И вот, — начал было ДеВар, но, подняв глаза, увидел, что один из адъютантов протектора машет ему от двери. Он взъерошил волосы Латтенса, медленно поднялся, взял шляпу, мешки и плащ. — К сожалению, юный генерал, у меня больше нет времени. Тебе пора попрощаться с отцом. Смотри.
     УрЛейн, одетый в великолепный дорожный костюм, вошел в комнату.
     — Ну, где тут мой мальчонка? — выкрикнул он.
     — Отец! — Латтенс подбежал к отцу и бросился в его объятия.
     — Ух ты! Ну и тяжел же ты стал! — УрЛейн, посмотрев на ДеВара и Перрунд, подмигнул им. Протектор сел рядом вместе с мальчиком на диван рядом с дверью, и они обнялись.
     Перрунд стала рядом с ДеВаром.
     — Ну что ж, сударь мой, обещай, что будешь хорошо заботиться о протекторе и о себе, — сказала она, приближая к нему свое лицо. Глаза у нее увлажнились. — Я очень рассержусь, если с кем-то из вас что-нибудь случится. Ты храбр, но, я надеюсь, не рискнешь испытывать на себе мою ярость.
     — Я сделаю все возможное, чтобы мы оба вернулись живыми, — сказал ей ДеВар.
     Он взял плащ, шляпу, мешки. Плащ накинул на одну пуку, мешки поднял другой рукой и взвалил на плечо, потом надел шляпу и скинул ее за спину, так что она повисла на шнурке.
     Перрунд смотрела на его манипуляции с каким-то грустным любопытством. Она положила свою здоровую руку на кисть ДеВара, успокаивая его.
     — Береги себя, — тихо сказала она, потом повернулась и села там, где ее мог видеть УрЛейн и откуда она могла видеть его.
     ДеВар несколько мгновений смотрел на Перрунд — она сидела в длинном красном платье, расправив плечи, лицо ее было спокойным и прекрасным. Потом он повернулся и пошел к двери.
     
     17. ДОКТОР
     
     Хозяин, хочу сообщить, что убийца герцога Валена в конце концов был найден. Нельзя ведь оставлять безнаказанным убийцу такого важного лица. С такой же неизбежностью, с какой должен быть найден наследник для знатного титула, дыра в ткани общества, возникшая после убийства, должна быть заделана кем-то из живущих. В этот вакуум непременно затянет чью-нибудь душу, и в данном случае такой душой оказался бедняга из города Мизуи, который со счастливым и даже довольным видом по собственной воле бросился в пустоту.
     Звали его Берридж, когда-то он изготавливал трутницы и был хорошо известен в городе как местный юродивый. Жил он под городским мостом с горсткой других отверженных, которые нищенствовали на улицах и собирали отбросы на городском рынке. Когда на следующий день после маскарада жителям города стало известно об убийстве герцога Валена, Берридж явился к судье и признался во всем.
     Это явление не очень удивило судью, поскольку Берридж брал на себя ответственность за любое убийство в городе или рядом с ним, если явного виновника не обнаруживалось, а иногда и если виновник был явнее явного. Его признания на суде в опровержение фактов, кричащих о том, что некий муж, известный своим злобным нравом, был обнаружен пьяным до бесчувствия в запертой изнутри комнате, где находилось тело его зверски убитой жены, а он еще и сжимал окровавленный нож в руке, вызвали хохот среди той части населения, для которой заседания королевского суда — род бесплатного театра.
     Обычно Берриджа в таких случаях выкидывали из суда на улицу, и судья тут же забывал о нем. Однако на сей раз ввиду тяжести преступления и того факта, что герцог Кветтил только этим утром высказывал судье свое крайнее неудовольствие в связи со вторым убийством, случившимся без одобрения герцога в зоне его судебной юрисдикции вскоре после первого, судья решил не отвергать с порога заявления сумасшедшего.
     К неизмеримому его удивлению и удовлетворению, Берридж был водворен в городскую тюрьму. Судья отправил записку герцогу, сообщая ему о быстро принятых мерах, правда, при этом не добавил, что признания подобного рода вошли у Берриджа в привычку и, значит, виновность Берриджа маловероятна.
     Начальник стражи Полчек послал письмецо судье, чтобы тот пока придержал Берриджа в тюрьме. Когда прошло пол-луны, а преступника так и не обнаружили, герцог потребовал от судьи провести дознание по заявлению Берриджа.
     Со времени убийства прошло уже довольно много времени, и ни Берридж, ни его соседи по обиталищу под мостом никак не могли вспомнить, что они делали в день и вечер бала-маскарада; Берридж, правда, утверждал, что покинул город, забрался по холму, проник во дворец, вошел в частные покои герцога, которого и убил в его кровати (эти показания были быстро изменены, когда Берридж узнал об убийстве герцога в комнате рядом с бальным залом и отнюдь не во сне).
     Поскольку более надежный подозреваемый все не появлялся, Берриджа отправили во дворец, где мастер Ралиндж подверг его допросу. Вряд ли это могло что-то доказать, кроме того, что герцог Кветтил относится к делу серьезно, а его назначенцы ведут следствие основательно. Берридж не представлял никаких затруднений для главного герцогского палача, а по известным мне сведениям страдания его были относительно невелики, хотя и вполне достаточны, чтобы и без того слабый ум несчастного ослаб еще больше.
     К тому времени, когда Берридж предстал перед герцогом, желавшим лично допросить его об убийстве герцога, он был худым, лысым, дрожащим бедолагой, чьи глаза вращались в глазницах, казалось, совершенно независимо друг от друга. Он постоянно что-то бормотал, но почти все — неразборчиво. Он признался не только в убийстве герцога Валена, но еще короля Беддуна в Тассасене, императора Пуйсида и короля Драсина, отца короля Квиенса, кроме того, заявил, что устроил падение с неба огненных камней, из-за которых погибли целые народы и наступила нынешняя послеимперская эпоха.
     Берриджа сожгли на центральной площади города. Наследник герцога, его брат, собственноручно запалил костер, хотя и после того, как беднягу удавили, чтобы спасти его от огненной пытки.
     
     Остальное время нашего пребывания в Ивенадже прошло без заметных происшествий. Некоторое время во дворце царила атмосфера тревоги и даже подозрительности, но постепенно сошла на нет. Ни загадочных смертей, ни возмутительных убийств. Колено короля зажило. Он отправился на охоту и снова упал со своего скакуна, хотя на сей раз отделался царапинами. Здоровье его — вероятно, под влиянием горного воздуха, — в общем, похоже, улучшилось.
     Работы для доктора почти не было. Она гуляла в горах — пешком или в седле, иногда брала меня, иногда хотела побыть одна. Немало времени проводила она в городе Мизуи в больнице для бедных, где ухаживала за сиротами и другими несчастными, делилась опытом с акушерками, беседовала о лечебных средствах с местными аптекарями. Время шло, и в Ивенир стали прибывать раненые из Ладенсиона, и доктор как могла лечила некоторых. Сначала ее попытки встретиться с городскими врачами не имели успеха, но потом с разрешения короля она пригласила их в палату совета, и король имел с ними короткую встречу, перед тем как отправиться на охоту.
     Я думаю, доктор рассчитывала на большее — ей почти ни в чем не удалось убедить местных врачей, которые пользовались, в отличие от своих коллег в Гаспиде, методами совсем уж старинными и таившими еще больше угрозы для пациентов.
     Несмотря на то что король был вполне здоров, они с доктором находили все новые и новые предлоги для встреч. Король боялся располнеть, как располнел с годами его отец, а потому консультировался с доктором относительно своей диеты. Это казалось чудным тем из нас, кто считал: полнота — признак того, что человек хорошо питается, не особо утруждает себя работой и достиг спокойной зрелости, но, может быть, это отчасти подтверждало ходившие в обществе слухи, что доктору удалось заразить короля кое-какими странными идеями.
     Болтали также и о том, что король и доктор слишком много времени проводят вместе. Насколько мне известно, между ними не происходило ничего такого. Каждый раз, когда доктор приходила к королю, я был с нею, за исключением двух-трех случаев, когда не мог встать с кровати из-за болезни, но и в этих случаях я предпринимал все меры, чтобы через моих приятелей, помощников лекарей, а также через слуг узнавать о том, что происходит между доктором и королем.
     Я удовлетворен тем, что пока ничего не упустил и доложил обо всем, что может представлять интерес для моего хозяина.
     Король требовал присутствия доктора чуть ли не каждый вечер, и, если не было никаких явных заболеваний, он двигал плечами и утверждал, что одно или другое недостаточно подвижны. Доктор, казалось, ничуть не возражала — она делала королю массаж и втирала всякие свои мази в его золотисто-смуглую кожу, разминала ладонями и костяшками пальцев спину, плечи, шею сзади. Иногда они при этом тихо разговаривали, но чаще молчали, если не считать стонов, вырывавшихся у короля, когда доктор разминала особо напряженные мышечные узлы. Я, конечно же, тоже помалкивал, боясь разрушить атмосферу, возникавшую в мерцании свечей, и со странной, сладкой завистью смотрел, как эти сильные, гибкие пальцы, блестящие от ароматических мазей, вдавливаются в податливую плоть короля.
     
     — У вас сегодня усталый вид, доктор, — сказал король. Он лежал на своей широкой кровати под балдахином, обнаженный до пояса, а доктор массировала верхнюю часть его спины.
     — Правда, государь?
     — Да. Чем это вы там занимались? — Король повернул голову, чтобы посмотреть на нее. — Вы случайно не обзавелись любовником, Восилл?
     Доктор вспыхнула, что с ней происходило нечасто. Насколько я знаю, такое наблюдалось только в присутствии короля.
     — Нет, государь, — сказала она. Король вернул свой подбородок на руки.
     — Может быть, вам стоит об этом подумать, доктор. Вы красивая женщина. Если бы вы только пожелали, то, думаю, могли бы сделать прекрасный выбор.
     — Ваше величество льстит мне.
     — Нет, просто я говорю правду и уверен, вы об этом знаете.
     — Я уважаю ваше мнение, государь. Король оглянулся на меня.
     — Разве нет...
     — Элф, государь, — сказал я, сглотнув слюну.
     — Ну да, Элф, — сказал король, поднимая брови. — Разве не так? Разве наш добрый доктор не соблазнительная женщина? Разве любой нормальный мужчина не наслаждался бы, глядя на нее?
     У меня перехватило дыхание. Я посмотрел на доктора, которая бросила на меня сердитый, а может, даже умоляющий взгляд.
     — Я не сомневаюсь, государь, что моя хозяйка необыкновенно привлекательна, ваше величество, государь, — заикаясь и краснея, пробормотал я.
     — Привлекательна? И это все? — Король рассмеялся, продолжая смотреть на меня. — Но разве она не красива, Элф? Разве она не обаятельна, не прекрасна, не очаровательна?
     — Я уверен, эти слова подходят ей как нельзя лучше, государь, — сказал я, опустив глаза в пол.
     — Ну вот, доктор, теперь вы сами видите, — сказал король, снова водружая свой подбородок на сложенные на подушке руки. — Даже ваш юный помощник согласен со мной. Он находит вас привлекательной. Так вы собираетесь обзавестись любовником, доктор?
     — Нет, государь. Любовник будет забирать время, которое мне может потребоваться для вас.
     — Ну, я в последнее время чувствую себя так хорошо, что, наверное, мог бы отпускать вас каждый вечер, чтобы вы пару раз скоренько справили свои дела.
     — Вы так великодушны, ваше величество, — сухо сказала доктор.
     — Ну вот опять, Восилл, этот ваш невыносимый сарказм. Мой отец всегда говорил: если женщина начинает проявлять сарказм в отношении тех, кто стоит выше нее, это верный знак: она не получает того, чего требует ее природа.
     — Он был настоящим кладезем мудрости, ваш батюшка, государь.
     — Нет сомнений, — согласился король. — Я думаю, он бы сказал, что вам нужно как следует покувыркаться в постели. Ради вашего же блага. Ой! — сказал он, когда доктор слишком сильно нажала на его спину ребром ладони. — Осторожнее, доктор. Можете назвать это лечебным средством, или какое там другое слово?
     — Неуместным? Непристойным? Нахальным?
     — Терапевтическим. Вот как это называется — терапевтическим.
     — Ах вот вы о чем.
     — Я знаю о чем, — сказал король. — А что, если бы я приказал вам взять любовника, Восилл, ради вашего же блага?
     — Забота вашего величества о моем здоровье не знает границ.
     — Вы бы подчинились приказу вашего короля, Восилл? Взяли бы любовника, прикажи я вам?
     — Я бы спросила, какие доказательства выполнения мной приказа удовлетворили бы ваше величество?
     — Я бы вам поверил на слово, Восилл. И кроме того, я не сомневаюсь, что любой, уложивший вас к себе в постель, непременно стал бы хвастать этим.
     — Вы так думаете, государь?
     — Да. Если только у него жена не особо ревнивая и скандальная. Но вы бы исполнили приказание?
     На лице доктора появилось задумчивое выражение.
     — Я так понимаю, что выбор оставался бы за мной, ваше величество?
     — Конечно, доктор. Не думаете же вы, что я стану вашим сводником.
     — Тогда да, государь. Конечно. С радостью.
     — Отлично! Так-так, придется подумать, отдавать ли такое приказание.
     К этому времени я уже оторвал взгляд от пола, хотя румянец еще не сошел с моих щек. Доктор посмотрела на меня, и я неуверенно улыбнулся. Она усмехнулась.
     — А что, если бы вы приказали, а я не послушалась, государь?
     — Не послушались, когда ваш король приказывает вам? — спросил король, и в его голосе прозвучал неподдельный ужас.
     — Государь, я нахожусь полностью в вашем распоряжении и предана вам, но не являюсь, насколько мне известно, вашей подданной в юридическом смысле. Я иностранка. И вообще ничья не подданная. Я гражданка островной республики Дрезен, и, если я рада и даже почитаю за честь быть у вас на службе, подчиняясь вашим законам, я не думаю, что обязана выполнять все ваши прихоти, как те, кто рожден в Гаспиде или от гаспидцев, ваших подданных.
     Король надолго задумался.
     — По-моему, вы как-то говорили, что одно время думали изучать юриспруденцию, а не медицину, верно?
     — Кажется, говорила, государь.
     — Ну да, я же помню. Так вот, будь вы моей подданной и не подчинись бы мне в этом, то я бы запер вас, пока вы не передумаете, а если бы не передумали, то вам бы не поздоровилось, потому что, хотя вопрос и пустячный, приказы короля должны выполняться, и это дело первостепенного значения и огромной важности.
     — Но я не ваша подданная, государь. И что бы вы тогда стали делать с моим юридически спорным неподчинением?
     — Я полагаю, мне пришлось бы приказать вам покинуть мое королевство, доктор. Вы должны были бы вернуться в Дрезен или отправиться куда-нибудь еще.
     — Это бы сильно опечалило меня, государь.
     — И меня тоже. Но вы же понимаете, что выбора у меня бы не было.
     — Конечно, государь. Поэтому я буду лелеять надежду, что вы не отдадите мне такого приказа. В противном случае мне следует готовиться к выбору: отдаться мужчине или покинуть страну.
     — Верно.
     — Трудный выбор для того, кто так своеволен и упрям, как я, что с поразительной точностью изволили заметить ваше величество.
     — Я рад, что вы наконец-то подходите к этому вопросу со всей серьезностью, какой он заслуживает.
     — Да, государь. А позвольте спросить, что думаете вы?
     — О чем? — спросил король, поднимая голову над подушкой.
     — Матримониальные намерения вашего величества имеют такое огромное значение, что вопрос о моем любовнике рядом с этим кажется сущим пустяком. Раз уж мы заговорили на подобные темы, я только хотела спросить, доводилось ли вам размышлять об этом.
     — А я думаю, мы уклоняемся от предмета, о котором говорили.
     — Прошу прощения вашего величества. Но собираетесь ли вы жениться в ближайшем будущем, государь?
     — Я думаю, это вас не касается, доктор. Это дело моего двора, советников, меня самого и родителей достойной меня принцессы или другой знатной особы, соединение с которой я почту благом для себя.
     — Да, государь, как вы сами на это указали, отсутствие... чувственной разрядки сильно влияет на здоровье и поведение человека. Что разумно для политического процветания государства, может оказаться катастрофой лично для короля, женись он, скажем, на уродливой принцессе.
     Король поднял голову и шаловливо взглянул на доктора.
     — Доктор, — сказал он, — я женюсь на том, кого изберу, для блага моей страны и моих наследников. Если для этого потребуется жениться на уродине, значит, так тому и быть. — В глазах его словно загорелись искорки. — Я — король. А это положение влечет за собой некоторые привилегии, о которых вы, возможно, наслышаны. Я могу получать, и в довольно широких пределах, удовольствие с теми, кто мне нравится, и я не потерплю в этом порядке никаких перемен, несмотря ни на какую жену. Я могу жениться на самой очаровательной принцессе в мире, но я ни на йоту не поступлюсь частотой и качеством «чувственной разрядки». — Он широко ей улыбнулся.
     Вид у доктора был смущенный.
     — Но ведь вы же хотите иметь наследников, государь.
     — Тогда я напьюсь, хотя и не до бесчувствия, задерну занавеси, чтобы не проникал снаружи свет, задую свечи и стану думать о ком-нибудь другом, пока сие действие не приведет к удовлетворительному результату, — сказал король и с довольным выражением на лице снова опустил подбородок на руки. — И если дева окажется не бесплодной, то мои страдания будут не такими уж и частыми, разве нет?
     — Тут мне, конечно, трудно судить, государь.
     — Тогда поверьте на слово мне и тем девам, которые родили мне детей. Замечу, главным образом мальчиков.
     — Прекрасно, государь.
     — Как бы там ни было, но я не приказываю вам взять любовника.
     — Я вам очень признательна, государь.
     — Ну, я ведь делаю это не ради вас, Восилл. Просто я сочувствую вашему предполагаемому любовнику. Не сомневаюсь — в постели будет весьма приятно, но потом... Пусть Провидение защитит бедолагу. Ведь потом ему придется терпеть ваши треклятые разговоры. Ой!
     
     Я думаю, что за время, проведенное нами во дворце Ивенира, произошло лишь еще одно происшествие, заслуживающее упоминания. Я узнал о нем уже позднее, после нашего возвращения в Гаспид, когда известие о нем затмили другие события.
     Хозяин, я уже писал, что доктор часто отправлялась на прогулки — пешие и в седле — одна. Иногда она уезжала на восходе Ксамиса и возвращалась уже в сумерках. Такое поведение казалось безрассудным не только мне, но и всем остальным, и, даже когда доктору хватало здравого смысла приглашать с собой меня, я недоумевал насчет ее мотивов. Прогулки эти были крайне странными. Она могла брести часами, как простая селянка. Она брала с собой книги, маленькие и не очень, которые приобрела за солидные деньги в Гаспиде, заполненные рисунками, чертежами и описаниями местных растений и животных. Она старалась не спугнуть птиц и малых зверушек, пересекающих нашу тропу. Она разглядывала их с вниманием, которое казалось мне неестественным, поскольку охотиться на них она не собиралась.
     Прогулки в седле были не столь изматывающими, хотя я думаю, что в таких случаях доктор не шла пешком только потому, что намеченный поход был слишком дальним, а к ночи она всегда возвращалась домой.
     Хотя поначалу эти походы и вызывали у меня недоумение, хотя я и раздражался, вынужденный весь день проводить на ногах, но мало-помалу я стал получать от них удовольствие. Мой хозяин и доктор ждали, что я буду рядом с ней, а потому совесть моя была спокойна — ведь я всего лишь выполнял свой двойной долг.
     Мы шли, или ехали молча, или говорили о всяких пустяках, или о медицине, или о философии, или об истории, или о тысяче других вещей. Мы останавливались, чтобы поесть, или насладиться прекрасным видом, или рассмотреть какое-нибудь животное, мы заглядывали в книги и пытались понять, тех ли животных, о которых написано, мы видим, или же автор руководствовался только своей фантазией, мы пытались расшифровать приблизительные карты, скопированные доктором в библиотеке, мы останавливали лесорубов и селян, уточняя дорогу, мы собирали перья, цветы, маленькие камни, раковины, скорлупки яиц и в конце концов возвращались во дворец, не сделав ничего существенного, но сердце мое при этом было исполнено радости, а голова кружилась от безумного удовольствия.
     Скоро я уже хотел, чтобы она брала меня во все свои походы, и, только когда мы вернулись в Гаспид, горько пожалел, что не сделал того, о чем так часто думал в Ивенире, когда доктор уходила на свои прогулки одна. А думал я о том, чтобы потихоньку пойти за ней. О том, чтобы выследить ее, узнать, куда она ходит, тайком за ней понаблюдать.
     Уже несколько лун спустя в Гаспиде я узнал, что двое моих сотоварищей из младших дворцовых служителей наткнулись на доктора, когда она гуляла одна. Их звали Аумст и Пумьел — пажи барона Сермила и принца Хреза соответственно, но знакомство мое с ними было шапочным и, по правде говоря, особой симпатии они у меня не вызывали. У них была репутация скандалистов, мошенников и распутников, и, конечно, оба хвастались числом проломленных голов, обставленных в карты слуг и покоренных городских девушек. Ходили слухи, что Пумьел годом раньше чуть не убил одного младшего пажа, который пожаловался своему хозяину, что старший паж отбирает у него деньги. Честной схватки не было — на парня набросились сзади и оглушили ударом по голове. Совершенно наглым образом Пумьел даже не отрицал этого (по крайней мере, в разговоре с нами), полагая, что тем сильнее мы будем его бояться. Аумст был не так отвратителен, но, по общему мнению, лишь потому, что ему не хватало воображения.
     Они рассказывали, что решили погулять в лесу и ушли довольно далеко от дворца. День уже клонился к вечеру, который выдался особенно теплым. Пажи возвращались в Ивенир с дичью в сумках, довольные результатами охоты и предвкушая вечернюю трапезу. И тут им попался королевский ксул, животное вообще довольно редкое, а это еще оказалось, по их уверениям, совершенно белое. Оно двигалось по лесу, как резвый, бледный призрак, и они, бросив сумки и приготовив луки, побежали следом, стараясь не шуметь.
     Никто из них не думал, что делать, если удастся пристрелить животное. Рассказать об этом они бы все равно никому не смогли, потому что охота на ксула — королевская привилегия, а размеры животного не позволили бы отнести его к недобросовестному мяснику, даже найдись такой смельчак, который не побоялся бы королевского гнева в случае разоблачения. И тем не менее они преследовали животное, подстегиваемые охотничьим азартом, который, возможно, впитали с молоком матери.
     Ксула они не поймали. Приблизившись к небольшому горному озеру, окруженному лесом, зверь вдруг пустился с места в карьер и за какие-то мгновения оказался недосягаемым даже для самых искусных лучников.
     Пажи добрались до вершины небольшого кряжа как раз вовремя — животное на их глазах исчезло в зарослях кустов, отчего у охотников упало сердце. Но это расстройство было сведено на нет тем, что они увидели в следующее мгновение.
     Поразительно красивая и абсолютно голая женщина вышла из озера, глядя в ту сторону, куда унесся ксул.
     Вот почему, оказывается, ксул ускакал с такой бешеной скоростью; правда, взамен пажи получали более приятный объект для охоты. Женщина была высокая и темноволосая. У нее были длинные ноги, слишком плоский живот, правда, не слишком отвечал общепринятым канонам красоты, но зато груди, хотя и не очень крупные, выглядели высокими и налитыми. Поначалу ни Аумст, ни Пумьел ее не узнали. Но это была доктор. Она перестала смотреть вслед умчавшемуся ксулу и вернулась в воду — поплыла легко, как рыба, в направлении молодых людей.
     Она вышла на берег как раз там, где сверху лежали, притаившись, Аумст и Пумьел. И тут пажи поняли, что именно здесь она и оставила свои одежды. Перед ними была женщина — одна, без сопровождающих, без спутника и, насколько им было известно, без мужа или покровителя при дворе. И опять же ни один не дал себе труда подумать — на самом-то деле покровитель при дворе у нее был, к тому же такой, что все остальные перед ним меркли. Это светлокожее обнаженное тело возбудило их куда как сильнее, чем исчезнувшая дичь, и азарт еще более сильный, чем охотничий, обуял их, распалил, застил их разум.
     Под кронами деревьев было темно, птицы, вспугнутые убежавшим ксулом, поднялись в небо и оглашали окрестности криками, которые могли надежно заглушить звуки их приближения, пусть даже не вполне бесшумного.
     Они могут оглушить ее или напасть неожиданно и завязать ей глаза. Женщина их даже не увидит, иными словами, они смогут овладеть ею, не рискуя быть обнаруженными и наказанными. Пажам казалось, что сами древние лесные боги послали ксула, чтобы он вывел их сюда. Их позвало мифологическое существо. Возможность была слишком хороша, чтобы ее упускать.
     Пумьел вытащил мешочек с монетками, которым раньше пользовался как дубинкой. Аумст кивнул.
     Они выскользнули из зарослей и, прячась за редкими деревцами, стали пробираться к женщине. Та что-то тихонько напевала себе под нос. Она закончила вытираться и теперь выжимала свое маленькое полотенце. Потом нагнулась, поднимая блузку, и пажи увидели ее ягодицы, похожие на две бледные луны. Двух мужчин теперь отделяло всего несколько шагов от женщины, стоявшей к ним спиной. Она подняла блузку над головой — сейчас она несколько мгновений будет слепа, натягивая одежду на себя. Оба, Аумст и Пумьел, поняли, что это самый подходящий момент. Они бросились вперед, почувствовали, как женщина напряглась, возможно услышав их. Голова ее, видимо, начала поворачиваться, все еще стесненная складками одежды.
     
     Когда пажи пришли в себя, головы у них трещали от боли. Вокруг стояла глубокая ночь, и только Фой и Джейрли светили с небес, двумя серыми укоризненными глазами отражаясь в спокойных, неподвижных водах горного озерца.
     Доктора не было. У обоих на затылках были шишки с хорошее яйцо. Луки их исчезли, но что самое странное, лезвия ножей были скручены винтом, согнуты и завязаны в узел.
     Никто из нас не мог этого понять. Ферис, помощник оружейника, клялся и божился, что так обойтись с металлом почти невозможно. Он попытался изогнуть таким же образом ножи, похожие на те, но лезвия почти сразу же сломались. Изогнуть их можно было, только предварительно разогрев до белого каления, да и то оставалось нелегким делом. Ферис добавил, что оружейник надрал ему уши за такие дурацкие эксперименты, чтобы в следующий раз он не портил ценное оружие.
     Подозревали, что тут не обошлось без меня, хотя я в то время и не знал об этом. Аумст и Пумьел думали, что я был где-то рядом — охранял доктора с ее ведома или шпионил за ней. И меня спасло от расправы только свидетельство Фолечаро, которому мы с Джоллисом помогали в то время разбирать вещи герцога Валена.
     Когда в конце концов слух о происшествии дошел до меня, то я даже не знал, что подумать, только жалел, что меня там не было ни в качестве телохранителя, ни в качестве шпиона. Защищая честь доктора, я бы избил этих негодяев до смерти, и в то же время я был готов легко пожертвовать собственной честью, чтобы хоть краешком глаза ухватить то, что посчастливилось увидеть им.
     
     18. ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ
     
     Обычно считается, что город Ниардж лежит в шести днях пути от Круфа, столицы Тассасена. Протектор со свежим пополнением преодолел этот путь за четыре дня, правда, и устали они больше обычного, проведя столько времени в седле. Было решено отдохнуть в городе до прибытия тяжелой артиллерии и осадных машин, а также до получения новых вестей из Ладенсиона. Вести вскоре прибыли в виде зашифрованного послания от герцога Ралбута, и были они отнюдь не благоприятными. Оказалось, что войска баронов лучше подготовлены и оснащены, чем это предполагалось. Осажденные города вовсе не желали сдаваться на милость победителя. Обороняющиеся войска не были укомплектованы обычным сбродом — напротив, при столкновении с ними сразу становилось ясно, что имеешь дело с прекрасно обученными солдатами. Партизанские соединения атаковали обозы, грабили лагеря, устраивали засады, захватывали и пускали в ход оружие, которое предполагалось использовать против них, отвлекали нужные на театре военных действий войска для охраны караванов. Генерал Ралбут едва избежал смерти или по меньшей мере плена во время дерзкой ночной вылазки из осажденного Жирта. Катастрофу удалось предотвратить только благодаря везению и отчаянной рукопашной схватке. Генерал вынужден был обнажить меч, и, если бы не прикрывавший его адъютант, Ралбуту самому пришлось бы вступить в бой.
     Говорят, что захват в клещи — один из тактических приемов, на который солдат хочет поймать противника и боится попасться сам. А значит, можно только догадываться, что чувствовал УрЛейн, попав в Ниардже в клещи, только не вражеских соединений, а информационных сводок. Сведения о том, что война в Ладенсионе идет как нельзя плохо, на полдня опередили новости, прибывшие с противоположной стороны, совсем уже плохие, — известия о болезни.
     УрЛейн, казалось, весь съежился. Рука, в которой он держал письмо, упала, а само письмо полетело на землю.
     Он тяжело опустился на свое место во главе обеденного стола (протектор занимал старый герцогский дворец в центре Ниарджа). ДеВар, стоявший за спиной Ур-Лейна, нагнулся, поднял письмо, сложил его и подсунул под тарелку УрЛейна.
     — Государь, что случилось? — спросил доктор Бре-Делл.
     Другие спутники протектора, все как один военные, с тревогой смотрели на него.
     — Мальчик, — тихо сказал УрЛейн доктору. — Я знал, что его нельзя оставлять. Или же нужно было оставить с ним вас, доктор.
     БреДелл несколько мгновений смотрел на него.
     — Что с ним?
     — Он на пороге смерти, — сказал УрЛейн, глядя на письмо. Потом протянул письмо доктору — тот прочел.
     — Еще один приступ, — сказал БреДелл и отер рот салфеткой. — Может быть, мне вернуться в Круф? Я могу отправиться с рассветом.
     Протектор некоторое время смотрел невидящим взглядом вдоль стола. Потом он вроде бы принял решение.
     — Да, доктор. И я возвращаюсь с вами. — УрЛейн извиняющимся взглядом посмотрел на своих офицеров. — Господа, — сказал он, повышая голос и распрямляя плечи. — Я должен просить вас пока что продолжить путь в Ладенсион без меня. Моему сыну плохо. Я надеялся бок о бок с вами внести свой вклад в нашу неминуемую победу, но боюсь, что если продолжу путь, то мое сердце и внимание будут в Круфе. Я сожалею, что вся слава достанется вам, если только вы не сумеете затянуть войну. Я присоединюсь к вам, как только смогу. Прошу вас простить меня и быть снисходительными к отцовской любви того, кому давно пора стать дедом.
     — Конечно, государь!
     — Уверен, все поймут вас, государь.
     — Мы сделаем все, чтобы вы гордились нами, государь.
     Возгласы поддержки и понимания не прекращались. ДеВар со страхом и дурным предчувствием оглядел нетерпеливые, серьезные лица молодой знати, собравшейся вокруг обеденного стола.
     — Перрунд? Это ты?
     — Я, молодой господин. Я хотела посидеть с тобой.
     — Перрунд, я не вижу.
     — Тут очень темно. Доктор говорит, что ты скорее поправишься, если держать тебя в темноте.
     — Я знаю, но я все равно не вижу. Возьми меня за руку, пожалуйста.
     — Ты не должен волноваться. Болезнь кажется такой страшной, когда ты молод, но болезни проходят.
     — Правда?
     — Непременно.
     — И я снова смогу видеть?
     — Конечно сможешь. Не бойся.
     — Но мне страшно.
     — Твой дядя написал твоему отцу — сообщил ему о твоей болезни. Я думаю, протектор скоро вернется, я даже уверена в этом. Это придаст тебе сил. Он прогонит все твои страхи. Вот увидишь.
     — Так ведь он должен быть на войне. Он возвращается из-за меня, а должен быть на войне и выиграть ее для нас.
     — Успокойся, успокойся. Мы не могли скрывать от него твою болезнь. Что бы он тогда подумал о всех нас? Он захочет увидеть тебя и, думаю, привезет с собой доктора БреДелла.
     — А ДеВара?
     — И ДеВара. Куда бы твой отец ни пошел, ДеВар всегда с ним.
     — Я не помню, что со мной случилось. Какой сегодня день?
     — Третий день старой луны.
     — А что случилось? Меня опять стало трясти, как тогда в театре теней?
     — Да. Твой учитель сказал, что он, когда ты упал со стула, решил, будто ты хочешь улизнуть с урока математики. Он побежал за нянькой, а потом послали за доктором АеСимилом. Он очень хороший доктор, лечит твоего дядю РуЛойна и генерала ЙетАмидуса. Почти такой же хороший, как БреДелл. Он сказал, что тебе будет лучше, нужно только потерпеть.
     — Правда?
     — Правда. Он человек с честной душой и достойный доверия.
     — А он лучше доктора БреДелла?
     — Нет, я думаю, доктор БреДелл должен быть лучше, потому что он доктор твоего отца, а твой отец заслужил, чтобы его лечил самый лучший доктор. Это нужно ради всех нас.
     — И ты правда думаешь, что он вернется?
     — Уверена.
     — Расскажи мне историю.
     — Историю? Я не знаю историй.
     — Но истории все знают. Разве тебе не рассказывали историй, когда ты была маленькой?.. Перрунд?
     — Да, да, конечно рассказывали. Да, я знаю одну историю.
     — Расскажи мне, Перрунд.
     — Хорошо. Дай-ка вспомнить. Когда-то давным-давно жила-была маленькая девочка.
     — И?
     — Она была очень некрасивая, родители ее совсем не любили и ничуть о ней не заботились.
     — А как ее звали?
     — Как ее звали? Ее звали... Заря.
     — Заря. Какое красивое имя.
     — Да. К несчастью, как я уже сказала, она была некрасива. Девочка жила в городке, который ненавидела, с родителями, которых презирала. Они заставляли ее делать то, что, как им казалось, она должна была делать, и то, что она ненавидела, а потому ее долго держали взаперти. Они заставляли ее носить всякое старье и тряпье. Они не хотели покупать ей туфли и ленты, не позволяли играть с другими детьми. И не рассказывали никаких историй.
     — Бедняжка Заря!
     — Да, и вправду бедняжка. Почти каждый вечер она ложилась и засыпала со слезами, она молилась старым богам или взывала к Провидению, умоляя избавить ее от такой жизни. Она бы сбежала от родителей, но не могла — ведь ее держали взаперти. Но вот как-то раз в город приехала ярмарка с актерами, подмостками, шатрами, жонглерами, акробатами, огнеглотателями, метателями ножей, силачами, карликами, эквилибристами, их слугами и дрессированными животными. Заря горела желанием попасть на ярмарку, она хотела увидеть все, что там происходит, и насладиться этим, потому что чувствовала: в родительском доме ей жизни не будет. Однако родители никуда ее не пускали. Они не хотели, чтобы дочь веселилась, глядя на все эти замечательные представления, и их беспокоило, что люди, увидев их страшилу-дочку, будут над ними смеяться, а может быть, циркачи даже уговорят ее бежать с ними и участвовать в представлении уродов.
     — Она правда была такая страшная?
     — Может быть, и нет, но все же родители не хотели показывать ее никому, а потому прятали в специальном тайнике внутри дома. Бедняжка Заря плакала целые дни напролет. Но ее родители не знали, что люди с ярмарки всегда посылали своих балаганщиков в город, чтобы совершать маленькие добрые дела — кому дрова поколоть, кому двор подмести, чтобы жители чувствовали себя в долгу и приходили на ярмарку. Так же было и в городе Зари, и, конечно, ее родители, люди очень жадные, не хотели упустить такую возможность — получить бесплатных работников.
     Они пригласили их к себе, и те навели в доме порядок, хотя там и без того все было в порядке, потому что Заря сделала большую часть работы. Так вот, убирая в доме и даже оставляя маленькие подарки (а они были очень добрыми, эти балаганщики — кажется, клоун, глотатель огня и метатель ножей), они услышали, как Заря плачет в своей маленькой тюрьме. И тогда они выпустили ее, развеселили шутками, утешили своей добротой. Девочка впервые почувствовала, что кому-то нужна, что кто-то ее любит, и слезы радости покатились по ее щекам. Ее дурные родители спрятались в подвале, а потом убежали, потому что им стало стыдно за жестокое обращение с Зарей.
     Балаганщики с ярмарки вернули Заре жизнь. Ей даже стало казаться, что она не так уж и уродлива, и она стала одеваться лучше, чем ей позволяли родители, и чувствовала себя вымытой и свежей. Она перестала думать, что ей суждено прожить всю жизнь уродливой и несчастной. Может, все не так. Может, она прекрасна и ее жизнь будет сплошным счастьем. Рядом с балаганщиками она почему-то чувствовала себя хорошенькой и начала понимать, что это они сделали ее красивой, что она была уродиной только потому, что так говорили другие, а на самом деле она вовсе не такая. Это было как волшебство.
     Заря решила присоединиться к балаганщикам, но они с грустью сообщили ей, что не могут взять ее с собой, потому что, сделай они это, люди будут говорить, что вот, мол, они уводят с собой маленьких девочек из семей, а от этого пострадает их репутация. Ей сказали, что она должна остаться и найти своих родителей. Заря нашла это справедливым, а поскольку теперь она видела себя сильной, способной, энергичной и красивой, то смогла проститься с ярмаркой, когда та уехала и все балаганщики повезли доброту и радость в другой город. И знаешь что?
     — Что?
     — Она отыскала своих родителей, и те после этого были к ней добры, любили ее. Потом Заря нашла красивого молодого человека и вышла за него, и у них родилось много детей, и они прожили счастливую жизнь.
     А как-то раз она все же отправилась на ярмарку и присоединилась к балаганщикам. И она все думала, как ей отплатить им за их доброту... Такая вот история о Заре, уродливой и несчастной девочке, которая стала красивой и счастливой.
     — Хорошая история. Интересно, ДеВар расскажет еще что-нибудь про Богатилию? Его истории немного странные, но, я думаю, он старается. А теперь я лучше посплю. Я... ой.
     — Извини.
     — А что это было? Вода? Вода на моей руке?..
     — Это всего лишь слеза счастья. Ведь история счастливая, вот я и заплакала. Что ты делаешь?..
     — Да, она соленая.
     — Ах, какой ты баловник, господин Латтенс, — слизывать у дамы слезы с руки! Отпусти мою руку. Я должна... Вот так. Вот так лучше. А теперь поспи. Скоро приедет твой отец, вот увидишь. Я пришлю няньку, пусть проверит, не дует ли тебе. Тебе это нужно? Тебя это утешает?
     — Да. Спасибо, Перрунд. Спокойной ночи.
     — Спокойной ночи.
     
     Дворцовая наложница Йалде принесла фрукты и вино в бассейн, где в беловатой, пенистой воде плавали ЙетАмидус, РуЛойн и ЗеСпиоле. Терим и Герае (еще две наложницы того же ранга, что и Йалде) сидели рядом с бассейном в чем мать родила — Терим болтала в воде длинными ногами, а Герае расчесывала длинные черные волосы.
     Йалде поставила поднос с фруктами и графином поближе к ЙетАмидусу, потом выскользнула из свободного платья, которое надела, отправляясь к слугам за десертом, и скользнула в воду. Двое других мужчин следили за каждым ее движением, но Йалде притворялась, что не замечает этого. Она подплыла к ЙетАмидусу и налила ему вина.
     — Значит, не исключено, что наше правление неожиданно и преждевременно подходит к концу, — сказал ЗеСпиоле.
     Он вытащил из воды руку и погладил смуглую ляжку Терим. Та посмотрела на него и улыбнулась, хотя он этого и не видел. Терим и Герае были из Унгриана и говорили только на имперском да на своем языке. Мужчины беседовали по-тассасенски.
     — Может быть, все не так уж и плохо, — сказал Ру-Лойн. — Протектор на время своего отсутствия приказал БиЛету делать доклады мне, а я уже устал выслушивать глупости этого идиота насчет тонкостей дипломатии. Одна моя половина надеется, что УрЛейн все же вернется.
     — Вы думаете, вернется? — спросил ЙетАмидус, переводя взгляд с РуЛойна на ЗеСпиоле. Он взял кубок у Йалде и пригубил вина, пролив несколько капель в прозрачную воду вокруг его широкой груди.
     — Боюсь, что вернется, — сказал ЗеСпиоле.
     — Боитесь? — переспросил РуЛойн. — Но ведь...
     — Нет-нет, не потому, что я так держусь за эту треть призрачной власти, — сказал ЗеСпиоле. — А потому, что я считаю — это не пойдет на благо Тассасену.
     — Войска пойдут дальше без него, по крайней мере большая часть. Разве нет? — сказал РуЛойн.
     — Лучше бы он привел часть их с собой, — сказал ЙетАмидус начальнику стражи. — Может, его власть мы и делим на троих, но у нас слишком мало войск, а когда все вежливые слова сказаны, погоду делают солдаты и мечи. А у меня солдат не хватает даже для того, чтобы городские стены казались обитаемыми.
     — Протектор всегда говорил, что населению, которое в целом согласно с образом правления — и с правителями, — нужно мало судей и совсем не нужно солдат, — сказал ЗеСпиоле.
     — Это легко говорить, когда у тебя полным-полно солдат в казармах, готовых с тобой согласиться, — возразил ЙетАмидус. — Но вы видите, честь проверить на практике теорию нашего хозяина предоставлена нам — он этим не занимается.
     — Ну, народ-то вполне доволен, — заметил ЗеСпиоле. — По крайней мере пока.
     РуЛойн посмотрел на него.
     — Ваши шпионы уверены?
     — Нельзя шпионить за собственным народом, — сообщил ему ЗеСпиоле. — Нужно просто иметь каналы связи с простыми людьми. Мои стражники общаются с самыми разными жителями города. Они живут с ними в одних домах, ходят по тем же улицам, посещают те же таверны, разделяют их взгляды.
     — И им неизвестно о каком-либо недовольстве? — скептически спросил ЙетАмидус, подталкивая свой кубок к Йалде, чтобы та наполнила его.
     — Недовольство — вещь постоянная. И если мне перестанут докладывать о нем, то, значит, мятеж уже созрел. Но чем недовольны люди? Налогами, или тем, что у протектора такой большой гарем, тогда как честный работяга не может найти себе и одной жены, или тем, что некоторые из генералов купаются в роскоши? — сказал ЗеСпиоле, с широкой улыбкой принимая дольку фрукта от Терим.
     РуЛойн тоже улыбнулся.
     ЙетАмидус жадно приложился к кубку.
     — Значит, мы можем быть уверены, что непосредственной опасности мятежа сейчас нет, — сказал он. — Но как насчет границ? Число войск там сокращено до предела, а то и дальше. Где брать пополнение, если кто-нибудь еще объявит нам войну?
     — Трудности в Ладенсионе не вечны, — сказал РуЛойн, хотя вид у него при этом был обеспокоенный. — Войска вернутся домой. Поскольку новые солдаты и техника сейчас находятся в Ниардже, Сималг и Ралбут смогут быстро довести войну до победного конца.
     — Это же нам говорили и в самом начале, — напомнил собеседникам ИетАмидус. — Тогда уж всем нужно было уехать туда и раздавить баронов, используя все наличные силы. — Генерал сложил руку в кулак и стукнул им по поверхности воды, подняв брызги. Йалде отерла пенистую воду с лица. ИетАмидус выпил вина, но тут же выплюнул его. — Тут вода! — сказал он Йалде и выплеснул содержимое ей в лицо. Он рассмеялся, то же самое сделали и двое других. Вино немного жгло ей глаза, но Йалде согласно наклонила голову. ИетАмидус затолкал ее голову под воду, потом отпустил, позволив подняться на поверхность. — Держи! — Он сунул кубок ей в руку. Йалде вытерла кубок салфеткой и наполнила вином из графина.
     — Сейчас это для нас, может, и очевидно, — сказал ЗеСпиоле. — Но тогда мы думали иначе. Мы все сошлись на том, что люди Сималга и Ралбута на высоте поставленных задач.
     — А между тем мы ошибались, — сказал ИетАмидус и попробовал вино, пополоскав им рот. — Протектор не должен был доверять такое важное дело этим ослам. Уж эти аристократы! Они ничуть не лучше нас с вами. Знатное происхождение застилает им глаза. Они воюют как дети или женщины. Слишком много времени тратят на разговоры с этими баронами, тогда как с ними нужно не разговаривать — их нужно бить. Но даже если аристократы и сражаются, то делают это так, будто боятся крови. Слишком много всяких ухищрений, слишком мало мускулов. Сплошные уловки да хитрости. У меня нет времени на эти глупости. Баронов лучше встречать с открытым забралом.
     — Ваша прямота всегда была самым привлекательным в вас, ИетАмидус, — сказал РуЛойн. — Я думаю, если ваша полководческая тактика и вызывала у моего брата кое-какие нарекания, то лишь потому, что ваши атаки много стоили ему в живой силе.
     — Ерунда, — отмахнулся от обвинения ИетАмидус. — Многие из них просто никудышные бездельники, которых так или иначе ждала ранняя смерть. Они рассчитывают вернуться, разбогатев. Но обычно единственное, что они приносят домой, это болезни, подхваченные у шлюх. Смерть в сражении, место в истории, память о тебе, сохраненная в песне победы... эта шваль даже не заслуживает такого. Они — грубый инструмент, и обходиться с ними нужно грубо, без всяких этих нежностей и экивоков. Лучше атаковать в лоб и сразу решать дело. А эти благородные щеголи только бесчестят военное ремесло. — ИетАмидус посмотрел на двух девушек, сидящих на краю бассейна, потом бросил взгляд на Йалде. — Я иногда спрашиваю себя, — сказал он вполголоса, обращаясь к двум мужчинам, — не кроется ли чего-нибудь другого за неспособностью герцогов закончить эту войну.
     — Чего? — спросил РуЛойн, нахмурившись.
     — Мы с протектором полагали, что они стараются изо всех сил, — сказал ЗеСпиоле. — Вы что этим хотите сказать, генерал?
     — Я хочу сказать, что нас всех держат за дураков, сударь. Этим герцогам, Ралбуту и Сималгу, ладенсионские бароны ближе, чем мы.
     — Ну, если не в физическом смысле, то это очевидно, — с улыбкой сказал РуЛойн, явно при этом смущенный.
     — Ну да. Они слишком близки с баронами. Неужели вы не понимаете? — спросил ИетАмидус, отталкиваясь от края бассейна. — Они отправляются на войну, требуют все новых и новых пополнений, тянут и тянут, не торопятся, теряют людей и технику, отвлекают войска от столицы и других наших границ, оставляя их открытыми для любого негодяя, которому заблагорассудится пожаловать к нам. Кто знает, какие козни у них на уме и что они сделают с протектором, окажись он среди них? Этот умирающий мальчонка, возможно, спасет жизнь отца, если только протектор и в самом деле его отец.
     — Генерал, — сказал РуЛойн, — поостерегитесь. Может, мальчик вовсе и не умирающий. И у меня нет никаких сомнений в том, что я его кровный дядя по отцу, а генералы Ралбут и Сималг всегда демонстрировали свою преданность протекторату. Они присоединились к нашему делу задолго до того, как мы обрели уверенность в победе, и, можно сказать, поддерживая протектора, рисковали больше, чем любой из нас, потому что им было что терять — власть и престиж. — РуЛойн посмотрел на ЗеСпиоле, ища одобрения.
     ЗеСпиоле демонстративно погрузился в поедание дольки фрукта, зарывшись в него всей челюстью. Он поднял глаза на собеседников с выражением крайнего изумления.
     ЙетАмидус отмахнулся от слов РуЛойна.
     — Все это очень хорошо, но факт остается фактом: генералы не сделали того, что должны были сделать в Ладенсионе. Они говорили, что вернутся триумфаторами через несколько лун. УрЛейн тоже так думал. Даже я полагал, что эта задача им по плечу, если только они как следует возьмутся за дело и бросят войска в пекло. Однако они ничего не добились. И пока что терпят поражения. Не взят ни один город, потеряно много осадных орудий и боеприпасов. Любая речушка, любая горка, любая ограда или цветок становятся для них непреодолимым препятствием. И я попросту задаю вопрос: почему? Почему у них ничего не получается? Разве есть другие разумные объяснения, кроме злого умысла? Разве это не заговор? Разве не естественно предположить, что стороны заключили между собой сделку, чтобы мы увязли в этой войне, чтобы протектор сам возглавил войска, а они смогли бы его убить?
     РуЛойн снова бросил взгляд на ЗеСпиоле.
     — Нет, — сказал он ЙетАмидусу. — Я думаю, дела обстоят совсем по-другому, и мы ничего не добьемся, ведя подобные разговоры. Налей-ка мне вина, — сказал он, обращаясь к Герае.
     ЗеСпиоле ухмыльнулся, глядя на ЙетАмидуса.
     — Должен сказать, Йет, что ваша подозрительность уступает разве что подозрительности ДеВара.
     — ДеВар! — хмыкнул ЙетАмидус. — Я и ему никогда не доверял.
     — Ну, это уже нелепость! — сказал РуЛойн. Он осушил свой кубок и нырнул под воду, потом появился на поверхности и тряхнул головой, выдувая воздух изо рта.
     — Ну и что же, по-вашему, может быть на уме у ДеВара? — с улыбкой спросил ЗеСпиоле. — Уж он-то наверняка не желает зла протектору, потому что не раз спасал его от неминуемой смерти, а в последний раз это случилось, когда мы чуть было не отправили протектора к праотцам почище любого наемного убийцы. Вы же сами чуть не продырявили голову УрЛейна стрелой из арбалета.
     — Я целился в орта, — сказал ЙетАмидус, нахмурившись. — И почти в него попал. — Он снова протянул свой кубок Йалде.
     — Я-то в этом не сомневаюсь, — сказал ЗеСпиоле. — Моя стрела ушла от цели еще дальше. Но вы не сказали, в чем вы подозреваете ДеВара.
     — Не верю я ему, вот и все, — сказал ЙетАмидус. Голос его теперь звучал раздраженно.
     — Меня бы на вашем месте больше беспокоило то, что он не верит вам, старый дружище, — сказал ЗеСпиоле, глядя ЙетАмидусу прямо в глаза.
     — Что такое? — вспыхнул ЙетАмидус.
     — Понимаете, он, вполне вероятно, думает, что вы в тот день пытались убить протектора — я имею в виду, на охоте, у речки, — сказал ЗеСпиоле тихим, озабоченным голосом. — Знаете, он, возможно, наблюдает за вами. На вашем месте я бы этим озаботился. Он ведь хитрая, коварная лиса, этот ДеВар. Делает свое дело тихо, а зубы у него острые, как бритва. Не хотелось бы мне навлечь на себя его подозрения, уж вы мне поверьте. Да я бы трясся тогда от страха, боясь проснуться мертвым однажды утром.
     — Что? — зарычал ЙетАмидус. Он отбросил в сторону кубок, и тот, подняв брызги, упал в пенистую воду. ЙетАмидус вскочил, его трясло от ярости.
     ЗеСпиоле посмотрел на РуЛойна, на лице которого появилась тревога. Но тут ЗеСпиоле закинул назад голову и рассмеялся.
     — Ах, Йет! Вас так легко вывести из себя! Да я же шучу, дружище. Вы могли сто раз убить УрЛейна. Я знаю ДеВара. Он и не думает, что вы — убийца. Какой же вы простак! Вот, держите лучше фрукт. — ЗеСпиоле поднял отрезанный кусок плода и кинул его над водой.
     ЙетАмидус поймал и после краткого замешательства тоже расхохотался, погрузился в пенящуюся воду, вынырнул и снова громко рассмеялся.
     — Ну конечно же! Вы меня дразните как какую-нибудь девку. Йалде! — крикнул он. — Вода стынет. Пусть слуги подольют горячей. А ты принеси еще вина! Где мой кубок? Куда ты его сунула?
     Кубок, погружаясь в воду перед ЙетАмидусом, оставлял кроваво-красный след.
     
     19. ДОКТОР
     
     Лето прошло. Сезон выдался относительно мягким повсюду, а особенно в Ивенире, где ветра несли приятную прохладу либо вполне сносное тепло. По большей части Зиген каждую ночь скрывался за горизонтом вместе с Ксамисом; поначалу, во время первой части нашей Циркуляции, Зиген катился за Ксамисом с некоторым отставанием, а потом во время тех богатых событиями и тревожных первых лун в Ивенире шел за старшим братом след в след, а во время нашего дальнейшего пребывания там, к счастью не отмеченного серьезными происшествиями, стал обгонять его все больше и больше. Когда пришло время собирать то, что нужно собирать, и упаковывать то, что нужно упаковывать, появление Зигена опережало восход большего солнца на целый колокол, и на холмы вокруг приходила долгая предрассветная пора с резкими, длинными тенями. В это время казалось, что день начался только наполовину, одни птицы начинали щебетать, а другие — нет, и если луны отсутствовали или стояли низко, на небе оставались видны крохотные точки — блуждающие звезды.
     В Гаспид мы возвращались со всей пышностью и церемонностью, приличествующей Циркуляции. Устраивались пиры, приемы, вручения грамот, торжественные парады под недавно построенной аркой, а также шествия между специально воздвигнутыми пропилеями. Надутые чиновники произносили длинные речи, подносились изысканные подарки, проводились официальные вручения старых и новых наград, возведение в новое достоинство и прочие мероприятия, довольно утомительные, но, как заверила меня (к моему удивлению) доктор, необходимые, поскольку требующий участия всех ритуал и использование понятных каждому символов сплачивает общество. Доктор сказала, что и Дрезену стоило бы шире пользоваться нашим опытом.
     По пути назад в Гаспид, в разгар всех этих церемоний и мероприятий (я продолжаю настаивать, что большей частью то была пустая суета), король учреждал многочисленные городские советы, основывал профессиональные гильдии, даровал различным графствам и городам привилегированный статус. Герцоги и прочая знать из этих провинций не очень-то приветствовали королевские новшества, но король, казалось, был куда как энергичнее, чем на пути в Ивенир, изыскивая способы подсластить пилюлю для тех, кто мог оказаться в проигрыше в результате перестановок и передвижек, и пребывал в бодрой решимости добиться своего не потому, что он король, а потому, что уверен в своей правоте и люди скоро все равно будут смотреть на мир так же, как он.
     
     — Но в этом нет никакой необходимости, государь!
     — Но будет.
     — И в этом можно быть уверенным?
     — Так же как и в том, что солнца взойдут после захода, Улресил.
     — Да, государь, но мы все же дожидаемся восхода, а встаем только потом. Вы же предлагаете готовиться к дню в разгар ночи.
     — Некоторые вещи нужно предвосхищать с большим опережением, — сказал король своему молодому собеседнику, посмотрев на него шутливо-снисходительно.
     Молодой герцог Улресил решил сопровождать двор в Гаспид. За прошедшее лето с того дня, когда мы впервые увидели его в Тайном саду за дворцом Ивенира, его умение говорить и мыслить значительно возросло. Возможно, он просто очень быстро развивался, но я думаю, что его новообретенная разговорчивость объяснялась прежде всего близким общением с королевским двором.
     Мы сделали остановку в Тофорбианской долине приблизительно на полпути от Ивенира до Гаспида. Ормин, Улресил и новый герцог Вален, а с ними камердинер Вистер и куча слуг вместе с королем стояли перед королевским шатром в загородке из матерчатых стен. Доктор бинтовала руки короля. Высокие флагштоки слегка гнулись на теплом ветерке, насыщенном ароматами созревших плодов, и в каждом из углов шестигранной площадки трепыхались на ветру королевские штандарты: их тени совершали сложные движения на коврах, которыми была устлана выровненная земля.
     Наш монарх должен был сойтись в церемониальном сражении со старым городским богом Тофорбиса, который являл собой причудливо окрашенное многоногое существо, — его изображала сотня человек, укрытых длинным балдахином в форме свода. Представление состояло в сражении человека с этим матерчатым зверем, подвижным, огромным, с нарисованной чешуей и гигантской зубастой птицей вместо головы. Ритуал этот нужно было провести, чтобы отдать дань туземной традиции и осчастливить местную знать.
     Герцог Улресил смотрел, как доктор забинтовывает один за другим пальцы и ладони короля.
     — Но зачем предвосхищать это с таким опережением, государь? — спросил он. — Не может ли такое решение оказаться ошибочным?..
     — Еще большая ошибка — сидеть сложа руки, — терпеливо сказал король. — Если планируешь на рассвете перейти в наступление, то войска поднимаешь заранее. Строить их начинаешь уже в середине ночи.
     — Герцог Вален, ведь вы думаете так же, как и я? — сказал Улресил слегка раздраженным голосом.
     — Я думаю, что не имеет смысла спорить с королем, даже если кое-кому из малых сих кажется, что он совершает ошибку, — сказал новый герцог Вален.
     Новый герцог, по всеобщему мнению, был достойным преемником своего покойного брата, не оставившего потомства и таким образом обеспечившего передачу титула родственнику, который был так обижен на судьбу, устроившую его рождение с опозданием (как он сам считал) на год, что степень его негодования могла сравниться разве что с мерой его самооценки. Он казался угрюмым и производил впечатление человека гораздо более старого, чем старый герцог.
     — А что скажете вы, Ормин? — спросил король. — Вы тоже считаете, что я слишком предвосхищаю события?
     — Может быть, немного, — сказал Ормин с мучительным выражением на лице. — Но тут трудно судить с какой-либо точностью. Я думаю, люди узнают о правильности или ошибочности своих решений только по прошествии значительного времени. Иногда только дети этого человека понимают, прав он был или нет. Это немного похоже на посадку деревьев. — Последнее предложение он произнес так, словно удивился собственным словам.
     Улресил посмотрел на него и нахмурился.
     — Деревья растут, герцог. Вокруг нас леса, и мы рубим их.
     — Да, но из дерева можно строить дома, мосты, корабли, — сказал, улыбаясь, король. — А деревья вырастут снова. В отличие, скажем, от голов.
     Губы Улресила сжались.
     — Я думаю, герцог имеет в виду вот что, — сказал Ормин. — Возможно, мы немного спешим с этими... переменами. Мы рискуем тем, что, лишая власти нынешнюю знать, или по меньшей мере слишком сильно урезая ее полномочия, подвергаем себя опасности, поскольку передаем эти обязанности учреждениям, еще недостаточно сформированным. Признаюсь, что и меня беспокоит — полностью ли осознали бюргеры в некоторых городах моей провинции свою ответственность за переданную им в собственность землю, например.
     — И тем не менее они, вероятно, торговали зерном, или скотом, или другими продуктами своего труда на протяжении нескольких поколений, — сказал король, держа на весу свою левую руку — доктор заканчивала перебинтовывать ее. Король внимательно посмотрел на бинты, словно ища в них какой-нибудь изъян. — Мне не верится, будто из-за того, что их сеньор в прошлом решил, кому что выращивать или кому где жить, они не могут проникнуться мыслью о том, что теперь сами должны принимать подобные решения. Я думаю, что в действительности они уже давно это делают, только, так сказать, неофициальным образом, не ставя в известность вас.
     — Нет, государь, они простые люди, — сказал Улресил. — Когда-нибудь они, возможно, и будут готовы к такой ответственности. Но не сегодня.
     — А знаете, — серьезно спросил король, — я думаю, что я не был готов к свалившейся на меня ответственности, когда умер мой отец.
     — Ну что вы, государь, — сказал Ормин. — Вы слишком скромны. Конечно же, вы были готовы, что и доказали всей последующей своей деятельностью. И доказали очень быстро.
     — Нет, все же я думаю, что не был готов, — сказал король. — Конечно же, я не чувствовал в себе этой готовности и уверен, что если бы вы в то время опросили всех герцогов и других придворных, а им было бы позволено говорить то, что у них на уме, а не то, что хотел услышать мой отец, то они, все до одного, сказали бы, что я не готов к такой ответственности. И более того — я бы с ними согласился. Но мой отец умер, я был вынужден сесть на трон, и хотя знал, что не готов к этому, но справился. Я выучился. Я стал королем, потому что вынужден был вести себя как король, а не просто потому, что был сыном своего отца, заранее предупрежденным о том, что мне предстоит.
     Ормин, выслушав королевскую речь, согласно кивнул.
     — Да, ваше величество, я понял вашу точку зрения, — сказал Улресил.
     Вистер и двое слуг помогли королю облачиться в церемониальные одеяния. Доктор отошла в сторону, чтобы они могли просунуть королевские руки в рукава, а потом принялась добинтовывать его правую руку.
     — Я думаю, мы должны быть храбры, друзья, — сказал Валену и Улресилу герцог Ормин. — Король прав. Мы живем в новую эпоху и должны иметь мужество вести себя по-новому. Законы Провидения, может быть, и вечны, но их применение в мире должно со временем меняться. Король прав, когда полагается на здравый смысл фермеров и ремесленников. У них громадный жизненный опыт во многих вещах. Мы не должны недооценивать их способности только на том основании, что эти люди низкого происхождения.
     — Именно так, — сказал король, расправляя плечи и закидывая назад голову, чтобы его волосы расчесали, прежде чем связать их узлом.
     Улресил посмотрел на Ормина, словно собираясь плюнуть.
     — Жизненный опыт — это очень хорошо, когда человек изготовляет столы или управляет хавлом, впряженным в плуг, — сказал он. — Но мы ведем речь об управлении нашими провинциями, а кроме нас, таким опытом никто не обладает.
     Доктор с восхищением оглядела плоды своих трудов на руках короля, потом отошла в сторону. Ветерок, пригнув полотняные стены временного двора, донес густой запах цветов и пыли.
     Король позволил Вистеру надеть ему на руки бойцовские рукавицы и зашнуровать их. Другой слуга поставил перед королем довольно плотные, расписанные сапоги и осторожно направил в них королевские ноги.
     — Значит, мой дорогой Улресил, — сказал король, — вам придется обучить ваших бюргеров тому, что вы знаете, иначе они наделают ошибок, и мы все от этого станем беднее, а я предполагаю за счет нововведений увеличить сбор налогов. — Король шмыгнул носом.
     — Не сомневаюсь, что прирост налогов с герцогских владений будет существенным, если мы его получим, — сказал герцог Ормин, глядя с таким видом, будто на него налетел порыв ветра. — А я не сомневаюсь, что получим. Не сомневаюсь.
     Король метнул на него взгляд, прищурив веки, словно собираясь чихнуть.
     — Значит, вы готовы провести в жизнь реформы сначала в вашей провинции, Ормин?
     Ормин моргнул, потом улыбнулся.
     — Для меня это будет честь, государь.
     Король глубоко вздохнул, потом тряхнул головой и изо всех сил хлопнул руками, насколько то позволяли ему рукавицы. Он бросил победный взгляд на Улресила, который с ужасом и отвращением смотрел на Ормина.
     Доктор наклонилась над своим саквояжем. Я думал было, что она хочет помочь мне убрать все, что мы оставили, но она вместо этого вытащила чистый квадратик ткани и, поднявшись, встала перед королем, который, громко чихнув, выдернул свои волосы из рук лакея — тот как раз расчесывал их, отчего гребень как снаряд полетел вперед и упал на яркий ковер.
     — Государь, если позволите, — сказала доктор. Король кивнул. Вистер смотрел расстроенным взглядом. Он только теперь вытащил платок.
     Доктор неторопливо поднесла платок к королевскому носу, и король высморкался в него. Она сложила платок, а потом другим его уголком легонько промокнула увлажнившиеся королевские глаза.
     — Спасибо, доктор, — сказал он. — А что вы думаете о наших реформах?
     — Я, государь? — Вид у доктора был удивленный. — Это не мое дело.
     — Бросьте, Восилл, — сказал король. — У вас есть свое мнение обо всем на свете. Я полагал, что вы оцените их больше, чем кто-либо другой. Бросьте, ведь вас это должно радовать. Что-то вроде этого делается в вашем драгоценном Дрезене, верно? Вы так пространно говорили об этих вещах прежде.
     Он нахмурился. У герцога Улресила был беспокойный вид. Я увидел, как он бросил взгляд на Валена, тоже встревоженного. Герцог Ормин вроде бы и не слушал, хотя на его лице застыло удивление.
     Доктор медленно сложила и убрала прочь квадратик материи.
     — Я говорила о многих вещах, чтобы сравнить ту страну, которую оставила, с той, куда приехала, — сказала она так же неторопливо, как сворачивала платок.
     — Я думаю, что бы мы тут ни делали, это не удовлетворит нашу даму с ее высокими требованиями, — сказал герцог Улресил с некоторой горечью, а может, даже и презрением в голосе. — Она дала это понять достаточно ясно.
     На лице доктора промелькнула улыбка, похожая на гримаску. Она сказала королю:
     — Государь, могу я идти?
     — Конечно, Восилл, — сказал король, удивленный и озабоченный. Доктор повернулась к выходу, а он поднял руку в рукавице, и слуга вложил в нее серебряный с золотом посох, которым король должен был сражаться с монстром. Вдалеке послышался звук труб, и присутствующие оживились. — Спасибо, — сказал король доктору.
     Она на мгновение повернулась к нему, быстро поклонилась и пошла прочь. Я поспешил за ней.
     
     Моему хозяину уже известно, что произошло, когда камуфлет, на подготовку которого старый герцог Вален затратил почти целый год, в конце концов ошеломил доктора, но я все равно должен сказать кое-что об этом происшествии в надежде довершить картину, которую хозяин уже представляет себе.
     Двор всего два дня как вернулся в Гаспид. Я еще не закончил распаковывать все вещи доктора. В главном зале готовился дипломатический прием, куда пригласили и доктора. Ни она, ни я не знали, от кого исходило это приглашение. Утром она ушла из дома, сказав, что хочет посетить одну из больниц, куда регулярно заглядывала до начала Циркуляции того года. Мне было сказано оставаться дома и продолжать наводить порядок в ее жилище. Насколько я понимаю, один из людей хозяина последовал за доктором и выяснил, что она действительно отправилась в больницу для женщин и посетила там нескольких больных. Я все это время извлекал из багажа коробки с пузырьками и склянками, проложенными соломой, и составлял список новых препаратов, которые нам понадобятся в ближайшие полгода для приготовления всевозможных снадобий и лекарств.
     Она вернулась домой около половины четвертого утреннего колокола, приняла ванну и переоделась в вечернее платье. После этого мы вместе отправились в большой зал.
     Не помню, чтобы там ждали чего-то значительного, но во дворце присутствовало много народа: сотни придворных, иностранных дипломатов, консульских работников, знати и торговцев и другого люда, каждый со своим делом, убежденный, что оно важнее всех прочих, и все заслуживали особого внимания короля (если оно могло им помочь). Конечно, у доктора не было никаких предчувствий, будто готовится нечто странное или недоброе. Если ее что и донимало, так это мысли о хаосе в доме, желание побыстрее навести порядок в кабинете, операционной, наладить химическое оборудование. На пути в зал ее вдруг осенило, и она попросила меня записать названия нескольких компонентов, которые ей понадобятся в ближайшем будущем.
     — Ах, доктор, как я рад, — сказал герцог Ормин, протолкавшись сквозь строй экзотически одетых и лопочущих что-то непонятное иностранцев. — Я слышал, тут кое-кто хочет вас видеть.
     — Правда? — спросила доктор.
     — Да-да, — сказал Ормин. Он выпрямился и посмотрел куда-то над головами собравшихся. — Наш новый герцог Вален и, как его, начальник стражи Адлейн что-то говорили об этом. — Он прищурился, глядя вдаль. — Я не все уловил, а они вроде... А, вот и они. Вон там. — Герцог помахал рукой и посмотрел на доктора. — Вы никого не ждали?
     — Ждала? — переспросила доктор, направляясь следом за герцогом в угол зала.
     — Да. Я только... Нет, не знаю...
     Мы подошли к начальнику стражи. Я не расслышал, о чем говорили доктор и герцог Ормин, потому что смотрел, как начальник стражи разговаривает с двумя своими капитанами — оба пугающе крупные, с суровыми лицами, вооруженные двусторонними мечами. Увидев нас, начальник стражи дал знак своим людям, и они отошли на несколько шагов.
     — Доктор, — сказал начальник стражи Адлейн с открытой, широкой улыбкой, выставив вперед одну руку, словно собирался положить ее на плечо доктору, отчего ей пришлось повернуться. — Добрый день. Как поживаете? Разобрали багаж? Все в порядке, уже обосновались?
     — Да, сударь. Хотя еще и не все вещи разобрали. А вы?
     — О, я... — Начальник стражи оглянулся, и тут на его лице появилось удивление. — Так, вижу Улресила. А кто это с ним?
     Он и доктор повернулись к герцогу Улресилу и высокому словно покрытому загаром человеку средних лет в необычной, свободного покроя, одежде и маленькой треугольной шляпе. Герцог Улресил улыбался с нетерпеливым любопытством. За ним, наклонив голову и прищурив темные глаза, стоял новый герцог Вален.
     У загорелого иностранца был довольно длинный нос, а на нем восседала странная железка с вделанными в нее двумя стекляшками размером с монету, перед каждым глазом. Одной рукой он снял с носа эту штуковину, словно то была шляпа (но шляпу не снял), и низко поклонился. Я думал, шляпа его сейчас упадет, но она, как выяснилось, держалась при помощи трех булавок с головками из драгоценных камней.
     Выпрямившись, он обратился к доктору на языке, не похожем ни на что из слышанного мною ранее, — полном странных гортанных звуков и необычных тональных переходов.
     Доктор смотрела на него с недоуменным видом. Дружественное выражение на его лице начало исчезать. Глаза герцога Валена сузились. Улыбка Улресила стала еще шире, он затаил дыхание.
     Но тут доктор улыбнулась и взяла руку иностранца в свои. Она рассмеялась, тряхнула головой, и из ее рта полились звуки, похожие на те, что произвел иностранец. В этом быстром неразборчивом потоке я уловил слова «Дрезен» (хотя оно и звучало скорее как «Дрет-чен»), «Прессел», «Восилл» и несколько раз что-то вроде «Ку-дун». Эти двое стояли друг подле друга, излучая широкие улыбки, посмеиваясь, кивая и тряся головами, и все это под непрерывный аккомпанемент гортанных звуков. Я увидел, как улыбка медленно сползла с лица герцога Улресила — завяла, как срезанный цветок. Мрачное, брезгливое выражение на лице нового герцога Валена не изменилось. Начальник стражи Адлейн смотрел как зачарованный, время от времени поглядывая на Улресила, а на губах его играла едва заметная улыбка.
     — Элф, — услышал я голос доктора. Она повернулась ко мне. — Элф, — снова сказала она, протягивая ко мне руку. Она по-прежнему широко улыбалась. — Это гаан Кюдун из Дрезена. Гаан Кюдун, — сказала она иностранцу, — тарабар-тарабар Элф, — (по крайней мере, так я расслышал). Я вспомнил: доктор когда-то говорила, что гаан — это какое-то временное дипломатическое звание.
     Высокий загорелый человек снова снял с носа металлическую штуковину и поклонился мне.
     — Ошень р-р-рад познакомился, У элф, — сказал он на некоем подобии гаспидианского.
     — Здравствуйте, господин Кюдун, — сказал я и тоже поклонился.
     Она представила герцога Ормина — с Валеном, Улресилом и начальником стражи гаан был уже знаком.
     — Гаан прибыл с острова, расположенного по соседству с моим, — сказала доктор. Вид у нее был радостный и возбужденный. — Его пригласил сюда из Кускерии прежний герцог Вален, чтобы обсудить возможность торговли между двумя странами. Добирался он сюда совсем не таким путем, как я, но путешествие его продолжалось столько же времени. Он оставил Дрезен почти одновременно со мной, так что свежих новостей оттуда у него нет, но я все равно очень рада услышать дрезенскую речь! — Она снова повернула к нему свое улыбающееся лицо. — Я попытаюсь убедить его остаться и основать здесь настоящее посольство, — сказала она и, снова перейдя на свою тарабарщину, обратилась к иностранцу.
     Улресил и Вален смотрели друг на друга. Начальник стражи Адлейн на мгновение поднял взгляд к потолку большого зала, потом неодобрительно фыркнул и сказал, обращаясь к трем герцогам:
     — Ну что ж, господа, я думаю, в нас больше нужды нет.
     Герцог Ормин неопределенно хмыкнул. Двое других поглядывали то на доктора, то на гаана с разочарованным видом, хотя для этого новому герцогу Валену и не потребовалось менять свое обычное выражение лица.
     — И хотя этот разговор на их родном языке очарователен, у меня есть другие дела, — сказал Адлейн. — Прошу меня извинить... — Он кивнул герцогам и пошел прочь, кивнув двум здоровенным капитанам, которые последовали за ним.
     — Герцог Вален, герцог Улресил, — сказала доктор с прежней своей улыбкой. — Я вам так благодарна. Я польщена, что вы проявили такое внимание ко мне, поспешив познакомить меня с гааном.
     Новый герцог Вален хранил молчание. Мне показалось, что Улресил проглотил какие-то неприятные слова, потом произнес:
     — Всегда рады, мадам.
     — Гаану назначена аудиенция у короля?
     — Нет, ему не назначена аудиенция у короля.
     — Тогда можно мне забрать его у вас на время? Мне о многом хочется с ним поговорить.
     Улресил наклонил голову и изобразил некое подобие улыбки.
     — Прошу вас. Как вам угодно, сударыня.
     
     Хозяин, я полтора колокола провел вместе с доктором и ее новым другом в уединенном местечке неподалеку от Хоровой галереи королевского двора и за все это время не узнал ничего нового, кроме того, что дрезенской беседе, как и миру, может в любой момент прийти конец, а иногда к ней прилагаются вино с водой и кусочек сахара. Гаану Кюдуну была-таки назначена аудиенция у короля позднее, в тот же день, и он попросил доктора переводить, поскольку его имперский был едва ли лучше его гаспидианского. Она с радостью согласилась.
     В тот день доктор послала меня к аптекарю Шавину за разными химикатами и другими материалами. Когда я уходил, доктор просто светилась, с великим тщанием готовясь к встрече с гааном и королем. На мой вопрос она ответила, что я не понадоблюсь до вечера.
     День стоял превосходный, теплый. Я пошел в аптеку кружным путем — через гавань. Вспомнил ту грозовую ночь полгода назад, когда я прибежал сюда в поисках детей, отправленных за льдом. Я вспомнил девочку в тесной, грязной комнате бедняцкого квартала и ужасную лихорадку, убившую ее, несмотря на все старания доктора.
     В гавани пахло рыбой, смолой и морем.
     Крепко держа корзину с глиняными сосудами и стеклянными трубками, проложенными соломой, я остановился перед таверной. Заказал вино с водой и сахаром, но такой напиток не пришелся мне по вкусу. Некоторое время я просто сидел и глазел на улицу через открытое окно. Во дворец я вернулся около четвертого вечернего колокола.
     
     Дверь в жилище доктора была распахнута. Такого прежде не случалось. Я помедлил перед входом; внезапно меня наполнило ощущение тревоги. Я вошел и увидел на полу в гостиной пару вечерних туфель и накидку для официальных приемов. Я поставил корзинку с химикалиями и компонентами на стол и прошел в операционную, откуда до меня доносился звук голоса.
     Доктор сидела, подняв ноги на скамейку, ее голые ступни стояли на листах бумаги, ноги были обнажены до колен, а воротник платья расстегнут. Длинные мед-но-рыжие волосы, неприбранные, свисали за спину. Одна из подвешенных к потолку курительниц медленно раскачивалась над ее головой, оставляя дымный ароматный след. Видавший виды старый нож лежал у ее локтя. В руке она держала кубок. Мне показалось, что вокруг глаз доктора красные круги. И создалось впечатление, что она говорит сама с собой. Она повернулась и уставилась на меня туманным взглядом.
     — А, Элф.
     — Хозяйка? С вами что-то случилось?
     — Да так, кое-что, Элф. — Она приподняла кувшин. — Хочешь выпить?
     Я оглянулся.
     — А входную дверь можно закрыть?
     Она словно задумалась, потом сказала:
     — Да. Закрывание двери — наша ежедневная рутина. Почему же не закрыть? А потом возвращайся и выпей. Пить в одиночестве грустно.
     Я закрыл дверь, нашел кубок, принес в операционную еще один стул и сел рядом с ней. Она налила жидкость из кувшина в мой кубок. Я понюхал — жидкость ничем не пахла.
     — Что это, хозяйка?
     — Спирт, — ответила она. — Очень чистый. — Она потянула носом. — Хотя у него все еще интригующий букет.
     — Хозяйка, это то самое, что для нас делают в королевской аптеке?
     — То самое, — сказала она, отхлебывая из кубка.
     Я пригубил жидкость, поперхнулся, но удержался и не выплюнул ее назад в кубок.
     — Очень крепкая, да? — спросил я хрипловатым голосом.
     — Это от нее и требуется, — мрачно сказала доктор.
     — Что случилось, хозяйка?
     Она посмотрела на меня и после паузы произнесла:
     — Я очень глупая женщина, Элф.
     — Хозяйка, вы самая умная и мудрая женщина из всех, которых я встречал. Самая умная и мудрая из всех.
     — Ты слишком добр, Элф, — сказала она, опустив глаза в кубок. — Но все же я глупая. Нет таких людей, которые были бы умны во всем. Как будто каждый глуп в чем-то своем. Я очень глупо вела себя с королем.
     — С королем, хозяйка?
     — Да, Элф, с королем.
     — Хозяйка, я знаю, что наш король — очень тактичный и понимающий, и он не будет злиться на вас. И потом, оскорбление, если только оно было, гораздо сильнее подействовало на вас, чем на него.
     — Да нет, не было никакого оскорбления, Элф, была обыкновенная... глупость.
     — Не могу в это поверить, хозяйка.
     Она посмотрела на меня нетвердым взглядом.
     — Ты сохранишь в тайне то, что я тебе... — начала было она, и, должен признаться, сердце у меня при этих словах словно ушло в пятки. Но следующими ее словами я был избавлен от необходимости брать на душу грех клятвопреступления и предательства, который и так совершал ежедневно, или от опрометчивого признания. — Да нет, не надо, — сказала она, тряхнув головой и потерев лицо свободной рукой. — Ерунда все это. Если король захочет, то люди узнают. А так — ерунда. Кому какая разница?
     Я ничего не сказал. Она прикусила нижнюю губу, потом снова отхлебнула из кубка. Печально улыбнулась.
     — Я сказала королю, как я к нему отношусь, Элф, — сказала она, вздохнула и пожала плечами, словно говоря: «Ну вот, я и сказала».
     Я уперся взглядом в пол.
     — И как, хозяйка? — тихо спросил я.
     — Я думаю, ты бы мог догадаться, Элф.
     Я вдруг понял, что и я тоже кусаю свою нижнюю губу. Я пригубил из кубка, чтобы хоть как-то снять неловкость.
     — Я уверен, мы оба любим короля, хозяйка.
     — Все любят короля, — горько сказала она. — Или по крайней мере говорят, что любят. Предполагается, что все это чувствуют, должны чувствовать. Но я чувствовала по-иному. Говорить об этом было глупо и недостойно врача, но я сказала. После аудиенции гаана Кюдуна... знаешь, я уверена, что этот старый сукин сын Вален думал меня подловить, — сказала она, оборвав себя на полуслове. Я поперхнулся своим питьем. Раньше я не слышал таких слов от доктора, а услышав, расстроился. — Да. Он, видимо, считал, что я не... что я... ну так вот, после аудиенции гаану это все и случилось. Мы остались одни. Только он и я. Шея затекла. Не знаю, не знаю, — сказала она несчастным голосом. — Может быть, я была возбуждена встречей с соотечественником. Внезапно она разрыдалась, и я, подняв глаза, увидел, как она наклоняется, опускает голову к коленям. Затем резко поставила кубок на скамейку и схватилась за голову руками.
     — Ах, Элф, — прошептала она. — Я совершила столько всего ужасного.
     Я смотрел на нее, недоумевая: что такого именем Провидения могла она совершить? Доктор шмыгнула, вытерла глаза и нос рукавом, потом снова потянулась к кубку. Ее рука помедлила у старого ножа, лежавшего рядом, наконец схватила кубок и поднесла к губам.
     — Не могу поверить, что я сделала это, Элф. Не могу поверить, что сказала ему. А знаешь, что он мне ответил? — спросила она с безнадежной блуждающей улыбкой. Я покачал головой. — Он ответил, что, конечно же, знал это. Неужели я считаю его таким глупцом? И да, он, конечно, польщен, но с его стороны было бы еще более неблагоразумно ответить мне, чем с моей — сделать это признание. И потом, он любит только хорошеньких, грациозных, хрупких женщин и чтобы без мозгов — с ними он чувствует себя в своей тарелке. Вот что ему нравится. Не ум, не интеллект и, уж конечно, не ученость. — Она фыркнула. — Пустышки — вот кто ему по вкусу. Хорошенькое личико и пустая головка! Ха! — Она допила остатки жидкости, налила еще, расплескав немного на пол и на свое платье. — Ты долбаная идиотка, Восилл! — пробормотала она себе под нос.
     Кровь у меня застыла в жилах при этих словах. Я хотел обнять ее, утешить, убаюкать в своих руках... и в то же время хотел оказаться где-нибудь в другом месте, не здесь.
     — Ему, значит, нужна глупость... Ах, Элф, неужели ты не чувствуешь всю иронию этого? — сказала она. — Единственная глупость, какую я совершила со дня прибытия сюда, это мое признание в любви. Бесконечный, полный, совершенный идиотизм, но и этого мало. Ему нужно последовательное слабоумие. — Она уставилась в свой кубок. — Не могу сказать, что я его виню.
     Она отхлебнула еще, закашлялась и поставила кубок на скамью. Основание кубка попало на ее нож, сосуд покачался и, упав, разбился со звоном. Жидкость растеклась по полу. Доктор спустила ноги со скамейки и сунула их под стул, на котором сидела. Затем снова обхватила голову руками и, свернувшись калачиком, зарыдала.
     — Ах, Элф, что же я наделала?! — Она раскачивалась назад и вперед на стуле, спрятав голову в руках, ее длинные пальцы, словно решетка, обхватывали спутанные рыжие волосы. — Что я наделала? Что я наделала?
     Меня обуял ужас. Я не знал, что делать. В последние несколько лет я чувствовал себя таким зрелым, таким взрослым, таким способным, умеющим владеть собой, а тут снова ощутил себя ребенком, совершенно не знающим, как быть, если видишь боль и отчаяние взрослого.
     Я сомневался, во мне крепло ужасное убеждение — что бы я ни сделал, казалось мне, все будет не то, совсем не то, и я поплачусь за это гораздо больше и больнее, чем она. И тем не менее я поставил свой кубок на пол, поднялся со своего места, подошел и сел рядом с ней на корточках, а она продолжала раскачиваться туда-сюда и жалобно стонать. Я положил руку ей на плечо. Она словно не почувствовала этого. Моя рука ходила туда-сюда вместе с ее телом, потом я завел руку дальше и обнял ее за плечи. И когда я сделал это, мне вдруг показалось, что доктор меньше, чем я привык об этом думать.
     Но и теперь она, видимо, не считала, что я совершаю что-то предосудительное, касаясь ее, и я, набравшись мужества, взял быка за рога и придвинулся к ней поближе, обнял ее двумя руками, обхватил, постепенно замедлил ее качания, почувствовал тепло ее тела, ощутил сладость ее дыхания. Она позволила мне обнимать ее.
     Я делал то, что представлял себе несколько мгновений назад, делал то, что представлял себе в течение последнего года, что, как мне казалось, никогда не может случиться и не случится, то, о чем я мечтал долгими ночами, один сезон за другим, то, что, как я надеялся, может привести к еще более тесным объятиям, пусть это и представлялось мне почти что до нелепости невероятным, как представляется и сейчас.
     Я почувствовал, что она уже не так крепко держит себя за голову. Она раскинула руки и обняла меня. Ее объятие. Голова у меня словно закружилась. Ее лицо, горячее и мокрое от слез, было рядом с моим. Я задрожал от страха, представляя себе, что наберусь смелости и повернусь к ней, приблизив свой рот к ее губам.
     — Ах, Элф, — сказала она мне в плечо, — я не должна использовать тебя так, это нехорошо.
     — Можете использовать меня, как вам захочется, хозяйка, — сказал я, глотая слова. Я чувствовал, как вместе с теплом от ее тела поднимается аромат духов, даже пары алкоголя не заглушали нежный запах, а голова моя кружилась от него еще сильнее. — Неужели?.. — начал было я, но мне пришлось замолчать — во рту у меня была сушь. — Неужели это так ужасно — рискнуть и рассказать кому-то о чувствах, которые ты питаешь к этому человеку, даже если ты уверен, что он не питает к тебе ничего подобного? Неужели это плохо, хозяйка?
     Она чуть отодвинулась от меня. Ее лицо в слезах, с распухшими, красными глазами было по-прежнему спокойно-прекрасным. Ее глаза, казалось, заглянули в мои.
     — Это не бывает плохо, Элф, — тихо сказала она и взяла обе мои руки в свои. — Но я не слепее короля. И не больше, чем он, способна предложить воздаяние.
     Я не сразу, но все же сообразил, что она имеет в виду, и тогда душа моя медленно погрузилась в беспросветную тоску, словно меня закатали в огромный саван и тем самым положили предел всем моим мечтам и надеждам, уничтожив их навсегда.
     Она приложила ладонь к моей щеке — пальцы ее, как всегда, были теплыми, сухими, нежными и твердыми одновременно, а кожа, я готов поклясться, источала сладкий запах.
     — Ты мне очень дорог, милый Элф.
     Я услышал эти слова, и сердце мое упало еще ниже —  в глубокую тоску.
     — Правда, хозяйка?
     — Конечно. — Она отпрянула от меня и посмотрела на разбившийся кубок. — А как же? — Она откинулась к спинке своего сиденья и глубоко вздохнула, провела рукой по волосам, разгладила на себе платье и попыталась застегнуть воротничок. Но пальцы не слушались ее. Я из своего далека так жаждал помочь ей, но она в конце концов сдалась и просто подтянула воротник повыше. Она заглянула в мое лицо, отерла щеки пальцами. — Я думаю, мне нужно поспать, Элф. Извини меня, пожалуйста.
     Я поднял с пола свой кубок и поставил его на стол.
     — Конечно, хозяйка. Я могу что-нибудь для вас сделать?
     — Нет. — Она покачала головой. — Нет, ты ничего не можешь сделать. — И она отвернулась.
     
     20. ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ
     
     — Я сама сочинила для мальчика историю. — Правда?
     — Да? Наплела столько лжи.
     — Ну, все истории на свой лад — ложь.
     — Но эта была хуже. Настоящая история, превращенная в ложь.
     — Наверно, ты чувствовала, что для этого есть причины.
     — Да, чувствовала.
     — И почему ты так чувствовала?
     — Потому что я хотела рассказать историю, но не могла рассказать ребенку то, что было на самом деле.
     Это единственная известная мне история, которая стоит того, чтобы ее рассказать, история, о которой я часто думаю, история, которую я снова и снова проживаю в своих снах, история, которая так и просится быть рассказанной, но ребенок не мог ее понять, а если бы мог, то рассказывать ее было бы бесчеловечно.
     — Гм-м-м, что-то я не слышал от тебя такой истории.
     — Рассказать?
     — Похоже, тебе это больно.
     — Да. Возможно, слушать ее тоже больно.
     — Ты хочешь мне ее рассказать?
     — Не знаю.
     
     Протектор вернулся в свой дворец. Сын его все еще был жив, хотя ниточка, связывавшая его с жизнью, готова была вот-вот оборваться. Доктор БреДелл сменил доктора АеСимила, но и сам не мог понять, чем болен мальчик и как его лечить. Латтенс то терял сознание, то возвращался к жизни. Иногда он не узнавал ни отца, ни няньку, иногда садился в кровати и говорил, что чувствует себя гораздо лучше, что почти выздоровел. Однако эти периоды ясного сознания и мнимого выздоровления становились все реже и реже, и мальчик все больше и больше времени проводил, свернувшись клубком, — спал или, закрыв глаза, пребывал между сном и бодрствованием. Конечности у него в это время подрагивали, он что-то бормотал себе под нос, поворачивался, двигался, дергался, словно в припадке. Он почти ничего не ел, а пил только воду или разведенный фруктовый сок.
     ДеВар по-прежнему думал, что кто-то пытается отравить мальчика редким ядом. По договоренности с протектором и надзирателем сиротского приюта во дворец были привезены близнецы для опробования еды, которую давали мальчику. Похожие как две капли воды, они были на год младше Латтенса. Худенькие, а из-за ни щенского детства и хрупкого телосложения близнецы легко заболевали. И тем не менее, пока Латтенс слабел на глазах, они набирались сил, с удовольствием доедая то, что он едва попробовал, так что, судя по количеству съеденного, можно было подумать, что не они — пробо-ватели еды для Латтенса, а наоборот.
     Несколько дней спустя после спешного возвращения в Круф УрЛейн и его ближайшее окружение, опередив гонцов из Ладенсиона, не имели никаких сведений с театра военных действий, что стало поводом для беспокойства. УрЛейн как неприкаянный бродил по дворцу и даже в гареме не находил утешения. В особенности его раздражали молоденькие наложницы с их неумелыми попытками выразить ему сочувствие, а потому большую часть времени он проводил не с ними, а с Перрунд — сидел, разговаривал.
     Устроили было охоту, но протектор отменил ее, опасаясь, что погоня может увести его слишком далеко от дворца и от ложа больного сына. Он пытался заниматься другими государственными делами, но стал слишком нетерпелив, чуть что взрывался, имея дело с придворными, представителями провинций или других стран. Он много времени проводил в дворцовой библиотеке, читая старые исторические фолианты и записки о жизни древних героев.
     Наконец прибыли известия из Ладенсиона, но весьма неоднозначные. Был взят еще один город, но потеряно немало техники и солдат. Некоторые бароны давали знать, что готовы заключить перемирие на таких условиях: вновь стать лояльными и платить дань Тассасену, но при этом сохранить независимость, обретенную в результате мятежа. Насколько понимали генералы Ралбут и Сималг, протектора такое развитие событий не устраивало, а потому они просили о пополнениях. Однако имелась надежда, что просьба была излишней, поскольку посланец генералов по пути во дворец встретился со свежими войсками, направляющимися на театр военных действий. Эти сведения были доставлены зашифрованным письмом и, казалось, не требовали обсуждения, но УрЛейн тем не менее собрал весь военный кабинет в зале карты. Был приглашен и ДеВар, но ему приказали помалкивать.
     — Я думаю, лучше всего тебе уехать, брат.
     — Уехать? Как это? Отправиться в путешествие для поправления здоровья? Посетить старую тетушку в деревне? Что ты имеешь в виду под словом «уехать»?
     — Я хочу сказать, что тебе лучше всего отдохнуть, побыть где-нибудь в другом месте, — сказал РуЛойн, нахмурившись.
     — Лучше всего, если мой сын быстро и окончательно поправится, война в Ладенсионе немедленно завершится полной победой, а мои советники и члены семьи прекратят выступать с идиотскими предложениями.
     ДеВар надеялся, что РуЛойн услышит раздражение в голосе брата и поймет намек, но тот продолжил:
     — Ну что ж, тогда лучше — но не лучше всего — тебе было бы, наверно, отправиться в Ладенсион. Взять командование на себя. Тогда твоя голова будет занята, и тебе станет некогда беспокоиться о состоянии мальчика.
     ДеВар, сидевший сразу же за УрЛейном во главе стола с картой, видел, что некоторые из присутствовавших неодобрительно и даже с презрением посмотрели на Ру-Лойна.
     УрЛейн сердито покачал головой.
     — Да поможет нам Провидение, брат! Что ты обо мне думаешь? Неужели нас с тобой воспитывали такими бесчувственными? Неужели ты можешь просто взять да выключить свои эмоции? Я не могу, и я отнесся бы с большим подозрением к любому, уверяющему, что может. Это не люди, это машины. Животные. Хотя Провидение позаботилось, чтобы и у животных были эмоции. — УрЛейн обвел взглядом сидящих за столом, словно побуждая их осудить такое бессердечие. — Я не могу оставить мальчика в таком состоянии. Я попытался, как вам, должно быть, известно, но меня срочно вызвали назад. Что же вы — хотите, чтобы я уехал и думал о нем дни и ночи напролет? Неужели мне лучше было бы отправиться в Ладенсион, оставив сердце здесь? Принять на себя командование, будучи не в силах целиком сосредоточиться на нем?
     РуЛойн наконец-то понял, что самое умное для него сейчас — помолчать. Он сжал губы и уставился на поверхность стола перед собой.
     — Мы собрались обсудить, что делать дальше с этой проклятой войной, — сказал УрЛейн, поведя рукой в сторону карты тассасенских границ, разложенной в центре огромного стола. — Здоровье моего сына заставляет меня оставаться здесь, в Круфе, но больше никак не влияет на наше совещание. Я буду вам благодарен, если мы больше не коснемся этой темы. — Он бросил взгляд на Ру-Лойна. — А теперь, есть ли у кого полезные соображения?
     — Что мы можем предложить, государь? — сказал ЗеСпиоле. — Нам ничего не известно о последних событиях. Война продолжается. Бароны хотят удержать захваченное. Мы находимся слишком далеко и мало что можем сделать. Разве что согласиться с предложениями баронов.
     — Совет немногим полезнее предыдущего, — нетерпеливо сказал УрЛейн начальнику стражи.
     — Мы можем послать туда свежие войска, — сказал ЙетАмидус — Но я бы не советовал. У нас и без того осталось мало солдат для защиты столицы, да и другие провинции тоже оголены.
     — Я согласен, государь, — сказал ВилТере, молодой военачальник из провинции, вызванный в столицу вместе с батареей легкой артиллерии. Отец ВилТере был старым боевым товарищем УрЛейна еще со времен войны за наследство, и протектор пригласил его на совещание. — Если мы отправим слишком много войск для наказания баронов, то побудим других брать с них пример, так как оставим провинции без сил поддержания порядка.
     — Если мы накажем баронов достаточно сурово, то отобьем у этих «других» желание совершать подобные глупости.
     — Вы правы, государь, — сказал ВилТере. — Но сначала мы должны их наказать, а потом известие об этом должно еще дойти до других.
     — Дойдет, — мрачно сказал УрЛейн. — Эта война выводит меня из терпения. Я не приму ничего, кроме полной победы. Больше никаких переговоров. Я посылаю Сималгу и Ралбуту приказ предпринять все, что в их силах, для пленения баронов, а когда это будет сделано, доставить баронов сюда как простых воров, хотя и под тщательной охраной. Они будут наказаны самым жестоким образом.
     БиЛет посмотрел на УрЛейна с несчастным видом. Протектор, заметив этот взгляд, бросил:
     — В чем дело, БиЛет?
     Министр иностранных дел смешался еще больше.
     — Я... — начал он. — Я хотел...
     — Да говорите же, — крикнул УрЛейн. Высокий министр подпрыгнул на своем месте, длинные седые волосы взметнулись вокруг его головы.
     — Вы... протектор абсолютно... все дело в том, государь...
     — Ради Провидения, БиЛет! — взревел УрЛейн. — Вы что, намерены не согласиться со мной? Наконец и у вас прорезались сомнения? Откуда они, гром и молния?!
     БиЛет посерел лицом.
     — Я прошу прощения протектора. Я просто умоляю его пересмотреть это решение и не обходиться с баронами таким образом, — сказал он, и на его узком лице появилось выражение мучительного отчаяния.
     — А как еще я должен обходиться с этими сукиными детьми? — сказал УрЛейн тихо, но язвительно. — Они объявляют нам войну, выставляют нас на посмешище, плодят у нас вдов, — УрЛейн хлопнул кулаком по столу, и карта границ слегка колыхнулась от порыва воздуха. — Как, именем всех старых богов, должен я поступить с этими ублюдками?
     Вид у БиЛета был такой, будто он вот-вот разрыдается. Даже ДеВар проникся к нему сочувствием.
     — Но, государь, — сказал министр тихим голосом, — некоторые из этих баронов связаны кровными узами с гаспидианским королевским домом. Когда имеешь дело со знатью, нужно учитывать тонкости дипломатического этикета, даже если эта знать подняла мятеж. Если бы нам удалось подкупить кого-нибудь из них, отделить от других, провести с ним переговоры, тогда мы, возможно, смогли переманить его на нашу сторону. Насколько я понимаю...
     — Похоже, вы понимаете очень мало, сударь, — сказал ему УрЛейн полным презрения голосом. БиЛет словно сжался на своем месте. — Хватит болтать об этикете. — Последнее слово плевком вылетело из его рта. — Нет никаких сомнений в том, что этот сброд испытывает наше терпение, — обратился УрЛейн к БиЛету и остальным. — Они изображают из себя соблазнительницу, эти гордые бароны. Они кокетничают. Они намекают, что могли бы уступить нам, если бы мы обошлись с ними чуть получше, что отдадутся нам, если мы польстим им немного, если только раскроем наши сердца и карманы, задобрим их подарками, окажем знаки внимания. И тогда они откроют ворота, выдадут нам своих наиболее упрямых друзей, и тогда выяснится, что все их сопротивление было так, показным. Невинный отпор, защита девичьей чести. — УрЛейн снова стукнул кулаком по столу. — Но я говорю: нет! Мы больше не позволим водить себя за нос. Теперь поведут их — на городскую площадь, в цепях, где палач сначала подвергнет их пытке как обычных убийц, а потом сожжет на костре. Посмотрим тогда, что скажут остальные.
     ЙетАмидус хлопнул ладонью по столу и вскочил с места.
     — Прекрасно сказано, государь. То, что надо! ЗеСпиоле посмотрел на БиЛета, съежившегося на своем стуле, потом обменялся взглядами с РуЛойном — тот опустил глаза. ЗеСпиоле сложил губы трубочкой и уставился на карту. Остальные сгрудились вокруг стола — генералы помельче, советники, адъютанты — и принялись изображать умственную деятельность, чтобы только не смотреть в глаза протектору и не перечить ему. УрЛейн обвел их лица взглядом, в котором сквозило насмешливое презрение.
     — Ну что, кто-нибудь еще хочет согласиться с моим министром иностранных дел? — сказал он, махнув рукой в сторону покорной расплывчатой массы, которую представлял собой БиЛет. — Неужели он останется один и никто его не поддержит?
     Все молчали.
     — ЗеСпиоле? — сказал УрЛейн. Начальник стражи поднял глаза.
     — Государь?
     — Я, по-вашему, прав? Стоит ли мне отказаться выслушивать авансы наших мятежных баронов?
     ЗеСпиоле глубоко вздохнул:
     — Я полагаю, полезнее грозить баронам так, как вы предлагали.
     — А если мы захватим кого-нибудь из них, тогда воплотить угрозы в жизнь?
     ЗеСпиоле несколько мгновений изучал огромное окно на противоположной стене: стекло и полудрагоценные камни переливались в солнечных лучах.
     — Я думаю, если мы поступим так с одним из них, то лишь выиграем, государь. И, как вы справедливо заметили, в этом городе немало вдов, которые с удовольствием будут слушать его крики.
     — И вы не видите в таких действиях никакой неуравновешенности? — рассудительно спросил УрЛейн. — Никакой опрометчивости, никакой жестокой поспешности, которая может отозваться нам неприятностями?
     — Да, такая возможность не исключена, — неуверенно сказал ЗеСпиоле.
     — «Возможность», «не исключена»? — издевательским тоном произнес УрЛейн. — Нам этого мало, начальник стражи. Вопрос слишком важен. Мы должны взвесить все самым тщательным образом. Мы не можем подходить к этому с легкостью, разве нет? Или можем? Или вы не согласны? Вы не согласны, начальник стражи?
     — Я согласен, что мы должны тщательно все взвесить, прежде чем действовать, — сказал ЗеСпиоле. Его голос и поведение стали чрезвычайно серьезными.
     — Хорошо, — сказал УрЛейн, и, похоже, на сей раз искренне. — Я рад, что нам удалось вытащить из вас что-то похожее на определенность. — Он оглядел остальных. — Кто-нибудь еще хочет высказать свое мнение? — Головы склонились над столом.
     У ДеВара проснулась благодарность к протектору за то, что тот не повернулся и не поинтересовался его мнением. Правда, ДеВар еще не перестал опасаться этого. Он подозревал, что его мнение вовсе не порадует генерала.
     — Позвольте, государь? — сказал ВилТере.
     Все глаза повернулись к молодому военачальнику-провинциалу. ДеВар надеялся, что тот не сморозит какую-нибудь глупость.
     УрЛейн сверкнул глазами.
     — Что, сударь?
     — Государь, я, к сожалению, был слишком юн, чтобы участвовать в войне за наследство, но от многих служивших под вашим началом командиров, чье мнение я уважаю, я слышал, что ваши суждения всегда оказывались справедливыми, а ваши решения — дальновидными. Мне говорили, что, даже если кто-то сомневался в ваших приказах, вам все равно доверяли, и доверие это оправдывалось. Если бы дела обстояли иначе, то они сегодня не были бы там, где есть, а мы, — тут молодой человек обвел взглядом присутствующих, — не сидели бы здесь.
     Взгляды всех обратились к УрЛейну, чтобы не высказываться, прежде чем он не ответит ВилТере. УрЛейн медленно кивнул.
     — Наверно, мне следовало бы намотать себе на ус, что лишь самый молодой из вас, совсем недавно прибывший сюда, высоко оценивает мои способности.
     ДеВару показалось, что над столом пронесся вздох облегчения.
     — Я уверен, что все присутствующие думают так, государь, — сказал ЗеСпиоле, снисходительно улыбаясь ВилТере и осторожно — УрЛейну.
     — Прекрасно, — сказал УрЛейн. — Мы обсудим, какие свежие силы можно отправить в Ладенсион, и прикажем Ралбуту с Сималгом вести войну против баронов без всяких переговоров и без передышки. Господа, вы свободны. — УрЛейн небрежно кивнул, поднялся и пошел прочь. ДеВар последовал за ним.
     
     — Тогда я тебе расскажу кое-что поближе к правде.
     — Поближе, и только?
     — Иногда полную правду бывает трудно вынести.
     — Провидение не обидело меня силой.
     — Да, но иногда это трудно вынести рассказчику, а не слушателю.
     — Тогда рассказывай так, как можешь.
     — Да вообще-то история не ахти какая, довольно обычная. Слишком уж обычная. Чем меньше я тебе расскажу, тем больше ты сможешь узнать от других — сотен, тысяч, десятков тысяч или больше.
     — У меня такое предчувствие, что это не очень счастливая история.
     — Вот уж точно. Все, что угодно, только не счастливая. Это история женщин, а особенно молодых женщин, застигнутых войной.
     — Вот как.
     — Значит, ты понимаешь? Такую историю можно и не рассказывать. Целое — это отдельные части и способ их соединения, не правда ли? На войне сражаются мужчины, а войны подразумевают занятие деревень и городов, где женщины поддерживают огонь в очагах, но когда солдаты берут города, где живут эти женщины, то берут и самих женщин. И вот женщины обесчещены, их тела осквернены. История обычная. А потому мой рассказ ничем не отличается от рассказов десятков тысяч других женщин, к каким бы народам и племенам они ни принадлежали. И все же для меня это целая жизнь. Для меня это самое главное, что случилось со мной. Для меня это конец моей жизни, а то, что ты видишь перед собой, похоже на призрак, привидение, бесплотную тень.
     — Прошу тебя, Перрунд. — Он протянул к ней руку в жесте, не требовавшем ответа, не искавшем прикосновения. Это было просто выражение сочувствия, даже мольба. — Если тебе это доставляет такую боль, лучше не продолжать.
     — А тебе это доставляет боль, ДеВар? — спросила она с горькими и обвинительными нотками в голосе. — Ты смущаешься? Я знаю, я тебе не безразлична, ДеВар.
     Мы друзья. — Эти два предложения были произнесены так быстро, что он не успел отреагировать. — Ты переживаешь из-за меня или из-за себя? Большинство мужчин предпочитают не знать, что сделали их сотоварищи, на что способны люди, очень похожие на них. Ты предпочитаешь не думать о таких вещах, ДеВар? Ты думаешь, что ты другой? Или тебя тоже втайне возбуждают такие вещи?
     — Госпожа, эта тема не доставляет мне ни удовольствия, ни радости.
     — Ты в этом уверен, ДеВар? А если уверен, то неужели и в самом деле думаешь, что говоришь от имени большинства представителей своего пола? Ведь разве от женщин не ждут сопротивления даже те, кому они отдались бы с радостью, и если женщина сопротивляется самому грубому насилию, то как мужчина может быть уверен, что любая борьба, любой протест с ее стороны — не показные?
     — Мы не все одинаковы. И если про мужчин можно сказать, что все они испытывают... низменные позывы, то не все слушаются или почитают их, хотя бы втайне. Не могу передать, как я тебе сочувствую, слушая твою историю.
     — Но ведь ты еще ничего не услышал, ДеВар. Ни одного словечка. Я намекаю на то, что меня изнасиловали. Это не убило меня. Хотя этого было достаточно, чтобы убить ту девочку, какой была я, чтобы вместо нее появилась ожесточенная, злая женщина, готовая убить себя или тех, кто покусился на нее, а то и просто сумасшедшая. Я думаю, что могла бы ожесточиться, стать злой и возненавидеть всех мужчин, но все равно выжила бы и, наверно, получила утешение от знакомых мне добрых людей из нашей семьи и из нашего городишка — и в особенности, возможно, от одного из них, который теперь уже навсегда останется в моих снах. Они убедили бы меня, что еще не все потеряно, а мир — не такое уж страшное место... Но я так до конца и не оправилась, ДеВар. Меня так далеко унесло отчаяние, что я не знала, как найти обратную дорогу. То, что случилось со мной, было еще цветочками. Я видела, как изрубили моего отца и моих братьев, но сначала их заставили смотреть, как трахают раз за разом мою мать и моих сестер — большая компания высокопоставленных лиц. Ах, ты опустил глаза! Мой язык огорчает тебя? Ты оскорблен? Мои резкие солдатские слова покоробили твой слух?
     — Перрунд, прости меня за то, что случилось с тобой...
     — Почему это ты должен просить у меня прощения? Ты ведь ни в чем не виноват. Тебя там не было. Ты убедил меня, что сочувствуешь мне, но с какой стати ты должен просить прощения?
     — Я на твоем месте ожесточился бы.
     — На моем месте? Как такое могло бы случиться, ДеВар? Ведь ты мужчина. Там ты, наверное, был бы не в числе насильников, а среди тех, кто отводил взгляд или потом увещевал товарищей.
     — Если бы мне было столько, сколько тебе тогда, и я был бы красив, как...
     — А, ты бы разделил со мной то, что случилось. Понимаю. Это хорошо. Ты меня утешил.
     — Перрунд, можешь говорить мне все, что хочешь. Обвиняй меня, если тебе так легче, но, пожалуйста, поверь, что я...
     — В чем я должна поверить тебе, ДеВар? Я верю, что ты сочувствуешь мне, но твое сочувствие жалит, как соленые слезы жалят рану, потому что, видишь ли, я гордый призрак. О да, гордый призрак. Я взбешенная тень и виноватая, поскольку мне пришлось себе признаться, что произошедшее с моей семьей вызывает у меня негодование, потому что приносит мне боль — ведь мне внушали, что все в семье делается для меня... Я по-своему любила родителей и сестер, но эта любовь не была самозабвенной. Я любила их потому, что они любили меня, и я от этого чувствовала себя особенной. Я была их ребенком, избранным и любимым. Но из-за их преданности и заботы я не научилась ничему из того, что обычно узнают дети, — я не знала, как на самом деле живет мир и как дети используются в нем до того самого дня, до того самого утра, когда все мои сладкие заблуждения рассеялись и мне навязали силой жестокую действительность... Я ждала от жизни только всего лучшего, я верила, что мир всегда будет относиться ко мне так, как относились ко мне в прошлом, что те, кого я люблю, будут любить меня в ответ. Моя ярость на собственную семью частично была вызвана этими ожиданиями, этим предвкушением счастья, которое в один миг было зачеркнуто и предано забвению. Вот в этом-то и состоит моя вина.
     — Перрунд, ты должна понять: это не может быть виной. То, что ты чувствуешь, чувствовал бы любой воспитанный ребенок, повзрослев и осознав свой детский эгоизм. Эгоизм — он так свойствен детям, в особенности любимым детям. Приходит это осознание, остро переживается, а потом естественным образом отодвигается на задний план. Ты не смогла отодвинуть на задний план свое из-за того, что с тобой сделали эти люди, но...
     — Подожди, подожди! Ты что же думаешь, я этого не знаю? Я это знаю, но я призрак, ДеВар! Я знаю, но не могу чувствовать, не могу научиться, не могу перемениться. Я навеки обречена оставаться в том дне, заново переживать то, что было. Я проклята.
     — Перрунд, что бы я ни сказал, что бы я ни сделал, того, что случилось с тобой, уже не изменишь. Я могу только слушать и делать то, что ты позволишь мне делать.
     — Я тебе досаждаю? Я делаю из тебя жертву? Скажи мне, ДеВар.
     — Нет, Перрунд.
     — Нет, Перрунд. Нет, Перрунд. Ах, ДеВар, какая это роскошь — быть способным сказать «нет».
     Он присел рядом с ней, опершись на одно колено, совсем близко от нее, но не касаясь — одно его колено рядом с ее коленом, его плечо у ее бедра, руки легко могут дотянуться до ее рук. Он был так близко, что ощущал запах ее духов, так близко, что ощущал тепло ее тела, так близко, что ощущал горячее дыхание, вырывающееся из ее ноздрей и полуоткрытого рта, так близко, что одна горячая слеза упала на ее сжатый кулак и распалась на мелкие капельки, оросившие его щеку. Голова его была опущена, руки лежали на поднятом колене.
     Телохранитель ДеВар и наложница дворца Перрунд находились в одном из потаенных мест дворца. То была старая секретная комнатка в одном из нижних этажей размером со стенной шкаф, примыкавшая к общим помещениям в изначальном доме, вокруг которого впоследствии и был построен дворец.
     Сохраненные скорее по сентиментальным, чем по практическим соображениям первым монархом Тассасена и из безразличия — следующими правителями, комнаты, казавшиеся столь великолепными первому королю, для новых поколений стали слишком маленькими и тесными и сегодня использовались как кладовые.
     Крохотная комнатка служила для того, чтобы тайно следить за людьми. Из нее подслушивали. Но в отличие от алькова, из которого ДеВар бросился на убийцу из морской компании, это помещение предназначалось для благородного наблюдателя, чтобы тот мог удобно сидеть, через маленькое отверстие в стене (закрытое снаружи гобеленом или картиной) слушая, что говорят о нем его гости.
     Перрунд и ДеВар оказались здесь, после того как наложница попросила его показать ей помещения дворца, обнаруженные им в ходе изысканий, о которых ей было известно. Увидев эту крохотную комнатку, она вспомнила о секретном алькове в их доме, куда родители спрятали ее, когда город во время войны за наследство подвергся разграблению.
     — Если б я знала, кто эти люди, стал бы ты моим заступником, ДеВар? Отомстил бы за мою честь? — спросила она его.
     Он заглянул ей в глаза. В сумерках потайной комнаты они горели удивительно ярко.
     — Да, — ответил он. — Если б я знал, кто они. Если б ты была уверена. А ты бы попросила меня об этом?
     Она ожесточенно покачала головой и отерла рукой слезы.
     — Нет. Те, кого я смогла опознать, все равно уже мертвы.
     — И кто они были?
     — Люди короля, — сказала Перрунд, не глядя в глаза ДеВару, словно сообщая это маленькому отверстию, сквозь которое древний аристократ подслушивал, что говорят о нем его гости. — Люди прежнего короля. Один из его военачальников-баронов и его друзья. Они руководили осадой и взятием города. Явно были в фаворе у короля. Не знаю уж, какой доносчик сообщил им, что в доме моего отца — самые красивые девушки в городе. В первую очередь они заявились к нам, и отец попытался откупиться от них деньгами. Им это страшно не понравилось — торговец предлагает деньги аристократам! — Перрунд опустила глаза на колени, где рядом со здоровой рукой, все еще влажной от слез, лежала усохшая, в повязке. — Со временем я узнала их имена. Все из самых благородных родов. Они погибли затем в боевых действиях. Я пыталась убедить себя, что мне доставили радость известия о первых смертях. Но это было не так. Я не могла радоваться. Я не чувствовала ничего. Тогда-то я и поняла, что мертва внутри. Они посеяли во мне смерть.
     ДеВар после долгой паузы сказал:
     — И тем не менее ты жива и спасла жизнь того, кто покончил с этой войной и ввел более справедливые законы. Больше никто не вправе...
     — Ах, ДеВар, сильный всегда вправе покорить слабого, богатый — покорить бедного, а наделенный властью — того, у кого власти нет. Может быть, УрЛейн написал новые законы и частью переменил прежние, но законы, которые связывают нас с животным миром, еще глубоко сидят в наших душах. Мужчины борются за власть, устраивают смотры и парады, хотят поразить других своим богатством, овладевают женщинами, если только могут. Все без изменений. Они пользуются в качестве оружия не только своими руками и зубами, они пользуются другими людьми, выражают свое превосходство с помощью денег, а не других символов власти и величия, но...
     — И тем не менее, — гнул свое ДеВар, — ты осталась жива. И есть люди, которые тебя уважают и ценят и считают, что их жизнь стала лучше благодаря знакомству с тобой. И разве не ты сама говорила, что нашла здесь, во дворце, мир и покой?
     — В гареме вождя, — сказала она, и теперь в ее голосе звучало скорее сдержанное отвращение, чем ярость, как раньше. — В качестве калеки, которую держат из жалости вместе с другими особями для главного самца стаи.
     — Прошу тебя... Мы, возможно, действуем как животные, в особенности мужчины. Но мы не животные. Будь мы животными, мы не испытывали бы стыда за свои поступки. Но мы совершаем не только постыдные поступки и задаем новые правила поведения. Где любовь в твоих словах, говорящих о сегодняшней жизни? Неужели ты не чувствуешь хоть капельку любви к себе самой, Перрунд?
     Она быстро протянула руку и прикоснулась пальцами к его щеке — легко и естественно, словно они были братом и сестрой или мужем и женой, давно живущими вместе.
     — Как ты говоришь, ДеВар, наш стыд происходит от сравнения. Мы знаем, что нам вовсе не чужды щедрость и сострадательность, что мы можем руководствоваться ими в своем поведении, но что-то в нашей природе заставляет нас действовать иначе. — Она улыбнулась едва заметной, безразличной улыбкой. — Да, я чувствую то, что можно назвать любовью. То, что помню из прошлого. То, о чем можно спорить, размышлять, теоретизировать. — Она покачала головой. — Но мне оно неизвестно. Я как слепая женщина, рассуждающая о том, как выглядит дерево или облако. Любовь — это то, о чем у меня остались смутные воспоминания: так ослепший в раннем детстве может вспоминать солнце или лицо матери. Я чувствую приязнь, которую испытывают ко мне мои товарки, такие же, как я, жены-поблядушки. И я чувствую расположение с твоей стороны и питаю что-то похожее в ответ. У меня долг по отношению к протектору, и точно так же он чувствует свой долг передо мной. Так что в этом смысле я удовлетворена. Но любовь? Любовь, она ведь для живых. А я мертва.
     Она встала, прежде чем ДеВар успел ей что-либо ответить.
     — А теперь, пожалуйста, отведи меня в гарем.
     
     21. ДОКТОР
     
     По-моему, доктор даже не чувствовала, что кое-что не так. Да и я ничего такого не подозревал. Гаан Кюдун исчез так же неожиданно, как появился, — сел на корабль, направляющийся в Чуэнруэл на следующий день после нашего знакомства, отчего доктор немного опечалилась. Только задним числом я понял, что уже тогда были признаки подготовки дворца к приему большого числа новых гостей — повышенная суета в некоторых коридорах, проход через двери, обычно закрытые, проветривание комнат... Но ничего очевидного не наблюдалось, и паутина слухов, соединявшая всех слуг, помощников, учеников и пажей, еще не приняла определенных очертаний.
     Шел второй день второй луны. Моя хозяйка отправилась в старый Квартал Неприкасаемых, где когда-то селили низшие сословия, иностранцев, рабов и помещенных в карантин. Атмосфера там до сего дня отнюдь не была целебной, но по крайней мере теперь район не патрулировался, а стены, окружавшие его прежде, были снесены. Именно здесь располагалась мастерская химикалиста и метализатора (так он называл себя) Шелгра.
     Доктор поднялась очень поздно в то утро, и целый колокол вид у нее был довольно потрепанный. Она тяжело дышала, мне почти ничего не говорила, а только бормотала что-то себе под нос, нетвердо держалась на ногах, а лицо у нее было бледнее бледного. Однако она на удивление быстро выгнала похмелье, и хотя настроение у нее утром и днем было подавленным, во всем остальном после позднего завтрака (перед тем как отправиться в Квартал Неприкасаемых) она казалась нормальной.
     О том, что говорилось предыдущим вечером, больше не было сказано ни слова. Я думаю, мы оба были несколько смущены тем, что сказали и дали понять друг другу, а потому пришли к негласному, но вполне обоюдному решению не поднимать эту тему.
     Мастер Шелгр пребывал в своем обычном и ни на что не похожем настроении. При дворе он, конечно, был хорошо известен как своей растрепанной шевелюрой и неопрятной внешностью, так и своим знанием артиллерии и ее темной силы. Для настоящего доклада нет нужды ничего к этому добавлять. К тому же доктор и Шелгр говорили о вещах, в которых я ничего не понимаю.
     Мы вернулись к шестому дневному колоколу — пешком, но в сопровождении носильщиков, которые толкали небольшую тележку, загруженную обернутыми в солому глиняными кувшинами с новыми химикатами и ингредиентами — для длительной, как я начинал подозревать, серии экспериментов и приготовления снадобий.
     Помнится, я испытывал легкое негодование, поскольку не сомневался: мое участие в том, что она задумала, будет весьма существенным и станет дополнительной нагрузкой к тем хозяйственным обязанностям, исполнение которых мною подразумевалось само собой. Я сильно подозревал, что на мою долю достанется взвешивание, измерение, истирание, соединение, растворение, промывка, очистка, измельчение и так далее и тому подобное — всего этого потребуют новоприобретенные припасы. Пропорционально уменьшится время, которое я проводил со своими товарищами в карточных играх и ухаживаниях за кухонными девицами, и, не испытывая никакого стыда на сей счет, скажу, что эти дела за последний год приобрели для меня немалую важность.
     Но я полагаю, можно все же сказать: в глубине души я был счастлив тем, что доктор рассчитывает на меня, и с нетерпением ждал, когда же поучаствую в ее исследованиях. Ведь это означало, что мы будем вместе, будем работать как одна команда, как равные в ее кабинете и операционной, будем проводить там немало содержательных вечеров, стремясь к общей цели. И разве не мог я питать надежду, что в такой интимной обстановке между нами возникнет большая близость — ведь теперь она знает, что поселилась в моих мыслях? Тот, кого она любила (или, по крайней мере, думала, что любит), бесповоротно отверг ее, тогда как мой интерес к ней был отвергнут таким образом, что я мог считать: причина в скромности доктора, а не в ее враждебности или безразличии.
     Но все же ингредиенты, которые ехали впереди нас в тележке в тот вечер, вызывали у меня раздражение. Ах, как я сожалел об этом своем чувстве всего несколько дней спустя. Ах, каким неопределенным на самом деле оказалось то будущее, которое я предполагал для себя и для нее!
     Теплый ветерок словно подгонял нас по рыночной площади к Волдырным воротам, откуда нам навстречу надвигались темные тени. Мы вошли на площадь. Доктор заплатила носильщикам и вызвала нескольких слуг, чтобы помочь мне отнести к нам домой глиняные кувшины, склянки и коробки. Я с трудом тащил круглую глиняную емкость, наполненную кислотой, злясь на то, что придется делить наши тесные комнаты с ней и ей подобными. Доктор собиралась соорудить отвод для зловонных паров, образующихся в жаровне на рабочем столе и в камине, но я подозревал, что несколько следующих лун глаза у меня будут слезиться, а в горле першить, я уж не говорю о капельных ожогах на руках и дырочках на одежде.
     До жилища доктора мы добрались к заходу Ксамиса. Емкости, бидоны, фляги были расставлены по комнатам, слуги помимо благодарности получили несколько монет, а мы с доктором зажгли лампы и принялись распаковывать все эти несъедобные и ядовитые припасы, приобретенные нами у мастера Шелгра.
     После седьмого колокола раздался стук в дверь. Я открыл и увидел незнакомого мне слугу. Он был выше и немного старше меня.
     — Элф? — ухмыляясь, сказал он. — Вот — записка от НС — Он сунул мне в руку запечатанный конверт, адресованный доктору Восилл.
     — От кого? — спросил я, но он уже развернулся и неторопливо удалялся по коридору. Я пожал плечами.
     Доктор прочла записку.
     — Я должна явиться к начальнику стражи и герцогу Ормину в Крыле просителя, — сказала она, вздохнув и проведя пальцами по волосам. Она оглянулась на нераспакованные коробки. — Ты закончишь с остальным, Элф?
     — Конечно, хозяйка.
     — Тут все ясно — что куда ставить. Подобное к подобному. Если увидишь что-нибудь незнакомое, просто оставь на полу. Я постараюсь не задерживаться.
     — Хорошо, хозяйка.
     Доктор застегнула на все пуговицы блузку, понюхала себя под мышкой (мне такие ее привычки всегда казались неженственными, даже огорчительными, но ах, как мне не хватает этого теперь), пожала плечами, надела короткую жакетку и направилась к выходу. Она открыла дверь, но потом вернулась назад, оглядела весь этот соломенный мусор, доски от ящиков, веревки и мешковину на полу, подобрала свой старый кинжал — им она разрезала (а скорее распиливала) веревки, которыми были обвязаны ящики и коробки, и, насвистывая, удалилась. Дверь закрылась.
     Не знаю, что заставило меня прочесть присланную ей записку. Она оставила ее на открытой коробке, и, когда я вытаскивал солому из стоящего рядом ящика, желтоватая бумажка все время отвлекала меня. И я, бросив взгляд на дверь, поднял записку и уселся, чтобы прочесть ее. Ее содержание фактически совпадало с тем, что уже сказала доктор. Я перечитал записку еще раз.
     Доктора Восилл по получении сего любезно просят о конфиденциальной встрече с г. Ормином и н. с. Адлейном в Крыле просителя. П. X. К. Адлейн.
     Присоединяюсь: Провидение, храни короля. Несколько мгновений я изучал последнее слово в записке. Подписана она была Адлейном, но почерк, похоже, был не его. Конечно, он вполне мог надиктовать записку, либо ее по указанию своего господина мог составить Эплин, адлейновский паж. Но я думал, мне знаком его почерк, а то, что я видел, не было похоже на почерк Эплина. Не могу сказать, что я стал особо утруждать себя размышлениями на этот счет.
     Я могу назвать сотню причин, по которым я сделал то, что сделал после этого, но дело в том, что истинной причины я не знаю, ну разве что могу сослаться на инстинкт. Но, называя это инстинктом, я, возможно, чересчур облагораживаю свои мотивы. В тот момент это казалось мне скорее капризом, а то и какой-то банальной обязанностью. Не могу даже сказать, что мною овладел страх или предчувствия. Просто я сделал то, что сделал.
     С самого начала моей миссии я был готов последовать за доктором. Я ждал приказа начать за ней слежку, пойти за ней в город, когда она не приглашала меня с собой, но мой хозяин ни разу не потребовал этого. Однако я полагал, что у него для таких вещей есть другие люди, более опытные в подобных делах и привычные к ним, люди, которых доктор не смогла бы узнать и уличить в слежке. И потому, загасив лампы, заперев за собой дверь и последовав за доктором, я в известном смысле играл ту роль, в которой давно себя представлял. Записку я оставил там, где нашел ее.
     Во дворце стояла тишина. Наверно, большинство его обитателей готовились к обеду. Я поднялся на чердачный этаж. Слуги, у которых там были комнаты, в это время отправлялись по всевозможным делам, а потому я имел неплохие шансы проскользнуть по коридору незамеченным. А кроме того, этот путь в старое Крыло просителя был короче других. Для человека, который не думает о том, что делает, я мыслил довольно ясно.
     Я спустился в темное пространство Малого двора по служебной лестнице и срезал угол старого Северного крыла (находящегося теперь в южной части дворца) в свете Фоя, Ипарина и Джейрли. В дальних окнах главного корпуса дворца горел свет, и несколько ступенек перед собой я успел разглядеть, а потом эти окна скрылись за фасадом старого Северного крыла. Как и Крыло просителя, эта часть здания в такое время года обычно не использовалась, если только не возникала государственная необходимость. Крыло просителя казалось темным, ставни, похоже, были закрыты — единственный луч света проникал сквозь приоткрытую главную дверь. Приближаясь, я держался в темной полосе у подножия стены Северного крыла, куда не проникал свет двух лун, но чувствовал себя как на ладони под внимательным глазом Джейрли.
     Когда король находился в своей резиденции, стражники должны были регулярно патрулировать и в этой части дворца, где обычно никого не бывало. Пока что я не встретил ни одного патруля и понятия не имел, как часто они совершают обходы и вообще наведываются ли сюда на самом деле, но даже одно сознание того, что стражники могут появиться в любой момент, заставляло меня нервничать сильнее, чем вообще-то следовало. Ведь мне нечего было скрывать. Я был преданным и верным слугой, любящим короля. И тем не менее я шел, прячась как вор.
     Чтобы воспользоваться парадным входом в Крыло просителя, нужно было пересечь двор в свете трех лун, но, даже и не думая об этом, я знал, что не хочу идти туда через парадный вход. Потом я нашел то, что, как мне помнилось, должно было быть здесь, — проход, который вел под Северным крылом к малому крытому дворику внутри. В дальнем конце имелись ворота, едва различимые в полумраке туннеля, но я все же увидел, что они открыты. Узенький дворик был тих и призрачен. Раскрашенные столбы, подпиравшие крышу галереи, были похожи на часовых, наблюдающих за мной. Я пошел по малому туннелю на дальней стороне дворика, тоже имевшему ворота, но открытые. Сделав один поворот налево, я оказался с задней стороны Крыла просителя, скрытый от света всех трех лун; надо мной нависала обшарпанная от времени голая деревянная стена высокого здания.
     Я стоял, пытаясь сообразить, как мне попасть внутрь, потом пошел вдоль стены, пока не обнаружил дверь. Я думал, что дверь будет на замке, но, дернув ее, увидел, что она отперта. Почему? Я потянул тяжелую, массивную дверь на себя, предполагая, что она заскрипит, но она открылась беззвучно.
     Внутри царила полная темнота. Дверь с глухим ударом закрылась за мной. Мне пришлось двигаться по коридору ощупью — правой рукой ведя по стене, а левую держа перед лицом. По всей видимости, я находился в той части, где располагались комнаты прислуги. Под ногами был голый камень. Я миновал несколько дверей. Все они были заперты, кроме одной — за ней оказался большой стенной шкаф, в котором стоял слабоватый, но едкий запах, и я подумал, что прежде здесь хранили мыло. Я ударился рукой об одну из полок и чуть не выругался вслух.
     Вернувшись в коридор, я пошел дальше и скоро оказался у деревянной лестницы. Я поднялся, нащупывая ногами ступени. Наверху была дверь. Из-под двери — едва различимая полоска света, видная, только если смотреть прямо на нее. Я осторожно повернул ручку и потянул дверь на себя, открыв ее меньше чем на ширину ладони.
     Передо мной был коридор, устланный ковровой дорожкой. На стенах висели картины. Источником света была комната в дальнем конце коридора около главного входа. До меня донесся крик и какие-то звуки, напоминающие шум борьбы, потом еще один крик. Звук шагов вдалеке — и свет в дверях изменился, а еще через мгновение появилась фигура. Фигура мужчины. Подробностей я разглядеть не мог. Человек припустил по коридору в мою сторону.
     И вдруг я понял, что он, судя по всему, бежит к двери, за которой прячусь я. К этому моменту он уже преодолел половину расстояния между нами. В его поведении было что-то безумное и отчаянное, и я, глядя на него, исполнился ужаса.
     Я повернулся, спрыгнул вниз по темной лестнице, неудачно приземлился и ушиб левую коленку. Хромая, я затрусил туда, где, по моим расчетам, находился стенной шкаф. Несколько мгновений мои руки шарили по стене, наконец я нашел дверь, рванул ее на себя, бросился внутрь и тут же по световым бликам понял, что бежавший распахнул дверь наверху лестницы. Раздался звук тяжелых шагов по ступеням.
     Я прижался к полкам и потянулся рукой к раскачивающейся двери, чтобы закрыть ее, но никак не мог дотянуться. Человек врезался в дверь на бегу — я услышал громкий удар, затем крик боли и злости. Дверь с хлопком закрылась, и я оказался в темноте. Вдали раздался хлопок еще одной — более тяжелой — двери, потом я услышал, как в скважине поворачивается ключ.
     Я распахнул дверь шкафа. Со стороны лестницы все еще лился слабый свет. Я услышал какой-то шум наверху, но он казался довольно далеким. Возможно, где-то закрыли дверь. Я снова поднялся по ступенькам и заглянул внутрь через полуоткрытую дверь. Свет в широком коридоре, исходящий сквозь дверной проем у главного входа в дальнем конце, опять изменился. Я приготовился снова пуститься наутек, но никто не появился. Я услышал сдавленный крик. Женский крик. Жуткий страх пронзил меня, и я пошел по коридору. Я сделал пять или шесть шагов, когда главные двери в дальнем конце распахнулись и внутрь ворвались стражники с обнаженными мечами. Двое из них, увидев меня, остановились, остальные бросились в дверь, откуда лился свет.
     — Эй, ты! — крикнул один, указывая на меня мечом.
     Из освещенной комнаты донеслись крики и испуганный женский голос. Я на подгибающихся ногах направился по залу к стражникам. Меня схватили за шиворот и затолкали в комнату, где два высоких стражника держали за руки доктора, прижав ее спиной к стене. Она кричала на них.
     Герцог Ормин неподвижно лежал на полу лицом вверх в огромной луже темной крови. Горло его было перерезано. Из груди чуть выше сердца торчало тонкое, плоское металлическое полотно; я пригляделся — это была ручка ножа, целиком изготовленного из металла. Я узнал один из скальпелей доктора.
     
     Думаю, на какое-то время я утратил способность говорить. Я думаю, что и способность слышать тоже утратил. Доктор продолжала что-то кричать стражникам. Потом она увидела меня и стала кричать мне, но я никак не мог разобрать, что именно. Я упал бы на пол, если бы двое стражников не держали меня за шиворот. Один из стражей наклонился над телом. Ему пришлось встать на колени у головы герцога, потому что темная лужа все еще расползалась по деревянному полу. Он поднял веко одного из глаз герцога.
     Та часть моего мозга, которая все еще действовала, подсказала мне, что если он проверяет, жив ли Ормин, то это глупость с его стороны, потому что количество крови на полу и неподвижная рукоятка скальпеля, торчащая из груди герцога, говорят сами за себя.
     Стражник что-то сказал. Мне, кажется, он произнес: «Мертв» — или что-то похожее, но точно я не помню.
     Потом в комнату вошли новые стражники, их стало так много, что они загородили от меня доктора.
     Нас увели. Я снова перестал нормально слышать и не мог говорить, пока мы не пришли на место назначения, оказавшись снова в главной части дворца, в камере пыток, где нас ждал главный допрашиватель герцога Кветтила, мастер Ралиндж.
     
     Хозяин, оказавшись в камере пыток, я понял, что вы, вероятно, оставили меня. Возможно, по первоначальному плану меня ждала другая судьба, потому что в записке, написанной, по-видимому, вами, было сказано «конфиденциально», из чего вытекало — доктор должна отправиться на встречу одна, без меня, а потому я счел, что меня решили избавить от обвинений, которые собирались предъявить доктору. Но я последовал за ней и не догадался никому сообщить о моих опасениях.
     А еще я струсил, когда человек, который, судя по всему, и был настоящим убийцей герцога Ормина, пустился навстречу мне по коридору. Вместо того чтобы оставаться на месте, я бросился наутек и спрятался в стенном шкафу. Я стоял, прижавшись к полкам шкафа, и молился, чтобы он не заглянул внутрь и не обнаружил меня. И вот теперь (когда меня и доктора затолкали в камеру, где мы уже побывали, когда нас вызывал мастер Нолиети) я понял, что сам виноват в своих несчастьях.
     Доктор держалась великолепно.
     Она шла высоко подняв голову и распрямив плечи. Меня же приходилось тащить, потому что ноги совершенно не слушались меня. Если бы мне хватило ума, я бы кричал, вопил и сопротивлялся, но я был слишком ошеломлен случившимся. На гордом лице доктора читались смирение и поражение — но никаких следов паники или страха. Я не обманывался на свой счет, прекрасно понимая, что и со стороны выгляжу ничуть не лучше, чем чувствую себя, а ведь я жалко трясся от ужаса, мои ноги стали как студень.
     Стыдно ли мне признаться в том, что я испачкал штаны? Пожалуй, нет. Мастер Ралиндж был общепризнанным виртуозом мучений.
     Камера пыток.
     Мне показалось, что она прекрасно освещена. Из стен торчали факелы и свечи. Видимо, мастер Ралиндж любил видеть, что он делает. Нолиети предпочитал более темную и угрожающую атмосферу.
     Я уже был готов к тому, чтобы выложить все о докторе и о ее работе. Я смотрел на дыбу, на клетку, на ванну, на жаровню, на ложе, кочерги, клещи и весь остальной инструмент, и моя любовь, моя преданность ей, сама моя честь превратились в воду и пролились по моей ноге на пол. Я знал: я скажу все, что от меня потребуют, лишь бы спасти себя.
     Доктор была обречена. Сомнений у меня не оставалось никаких. Что бы я ни сделал, что бы ни сказал, это ее уже не спасет. Все было подстроено так, чтобы она не отвертелась от обвинения. Подозрительная записка, странное место встречи, путь отступления, подготовленный для настоящего убийцы, своевременное появление стражников в полной готовности, даже тот факт, что глаза у мастера Ралинджа горели, свечи и факелы в камере были зажжены, а жаровня растоплена... — все это говорило о существовании плана, о сговоре. Доктора заманили в эту ловушку люди, обладающие немалой властью, а потому я абсолютно ничего не мог сделать, чтобы спасти ее от страшной участи или хоть как-то облегчить наказание.
     Те из вас, кто, читая это, думают: «Я бы сделал все, лишь бы уменьшить ее мучения», пусть подумают как следует, пусть представят, как их волокут в камеру пыток, как они видят приготовленные для них инструменты. Когда вы их видите, то думаете лишь о том, как избежать знакомства с ними.
     Доктор не сопротивлялась — ее поставили на лоток в полу, опустили на колени, потом остригли и побрили. Это, казалось, огорчило ее, потому что она принялась кричать и стонать. Стриг ее и обривал сам мастер Ралиндж, делал он это любовно, тщательно. Он сжимал в кулак каждую прядь состриженных им с головы волос, подносил к носу и медленно вдыхал ее запах. Меня тем временем привязали к металлической раме.
     Я не помню, что кричала доктор, что говорил мастер Ралиндж. Я знаю только, что они обменивались какими-то словами. Разнокалиберные зубы во рту мастера пыток поблескивали в свете факелов.
     Ралиндж провел рукой по голове доктора, его рука остановилась за ее левым ухом, и он посмотрел туда внимательнее, бормоча что-то вполголоса — слов я не мог разобрать. Потом он приказал раздеть ее и уложить на металлическую кровать рядом с жаровней. Пока доктора раздевали два стражника — те, что привели ее в это жуткое место, — палач медленно развязал на себе кожаный передник и снял его, потом неторопливо, со смыслом начал расстегивать на себе штаны. Он смотрел, как двое стражников (даже четверо, потому что доктор сопротивлялась что было сил) раздевают мою хозяйку.
     И я увидел то, что всегда жаждал увидеть, смог взглянуть на то, что рисовало по ночам мое распаленное воображение.
     Я увидел доктора обнаженной.
     Но сейчас ничто не откликнулось во мне. Она боролась, дергалась, сопротивлялась, пыталась ударить, лягнуть, укусить, кожа ее натянулась от напряжения, лицо ее блестело от слез и покраснело от страха и ярости. Это было ничуть не похоже на мои похотливые видения. Ничего похожего на притягательную красоту. Я видел женщину, которая через несколько мгновений должна была самым подлым и отвратительным образом подвергнуться насилию, потом пытке, а потом встретить смерть. Она знала это не хуже меня, не хуже Ралинджа и двух его помощников, не хуже стражников, которые привели нас сюда.
     Чего же я больше всего жаждал в тот миг?
     Я молился, чтобы они не узнали о моей любви к ней. Если они будут думать, что я к ней безразличен, то, возможно, я услышу только ее крики. Если же они догадаются, если возникнут хоть малейшие подозрения в том, что я ее люблю, то по правилам своей профессии они должны будут отрезать мне веки, чтобы я видел все ее мучения.
     Сорванные с доктора и брошенные на пол одежды легли кучкой в углу у скамьи. Раздался какой-то звон. Мастер Ралиндж смотрел, как доктора, голую, привязывают к металлической раме кровати. Он опустил взгляд на свою восставшую плоть, погладил ее, потом отпустил стражников. Они ушли разочарованные, хотя, судя по их виду, не без облегчения. Один из помощников Ралинджа запер за ними дверь. Ралиндж пошел к доктору, и на лице его засияла широкая, во весь рот, довольная улыбка.
     Темные одеяния доктора осели в углу, куда их бросили.
     Мои глаза наполнились слезами, когда я подумал о том, что она предусмотрительно вернулась в свое жилище, чтобы взять этот глупый, тупой и бесполезный кинжал, который непременно носила с собой, если только не забывала о нем. Какой толк от него был теперь?
     Мастер Ралиндж произнес первые слова, которые я смог разобрать и запомнить с того момента, когда доктор читала принесенную ей записку, — всего полколокола и целую вечность назад.
     — Все по порядку, мадам. Сначала то, что важнее, — сказал палач. Он взгромоздился на кровать, к которой привязали доктора, зажав в кулаке свою восставшую плоть и направляя ее.
     Доктор довольно спокойно заглянула в его глаза. Она щелкнула языком, и на ее лице появилось разочарованное выражение.
     — Ах вот оно что, — сказала она будничным голосом. — Так вы это серьезно. — И тут она улыбнулась. Улыбнулась!
     Потом она произнесла что-то похожее на инструкцию, на неизвестном мне языке. Это был не тот язык, на котором она разговаривала с гааном Кюдуном. Это был совсем другой язык. Язык, на котором говорили, подумал я, услышав его и закрыв глаза (потому что мне было невыносимо видеть то, что сейчас должно было произойти), в краях, лежащих гораздо дальше Дрезена. Язык ниоткуда.
     Да, так что же случилось потом?
     Сколько раз пытался я это объяснить, сколько раз старался я это понять. Даже не для других — для себя.
     Мои глаза (а я надеюсь, что это будет понятно с учетом тех чувств, которые я пытался передать в моем дневнике) были в этот миг закрыты. Я просто не видел, что произошло за несколько последующих мгновений.
     Я услышал какой-то свистящий звук. Звук, похожий на шум водопада, на внезапный порыв ветра, на звук стрелы, пролетающей рядом с ухом. Потом протяжный вздох. Лишь потом я понял, что на самом деле это были два вздоха, но в любом случае я услышал протяжное сипение, а потом удар, резкое столкновение того, что (как я решил задним числом) было воздухом, плотью, костью и... чем еще? Другой костью? Металлом? Деревом?
     Я думаю, металлом.
     Кто знает?
     Я почувствовал странное головокружение. Может быть, на миг я потерял сознание. Не знаю.
     Когда я пришел в себя, если только пришел, то увидел невозможное.
     Доктор стояла надо мной, одетая в свою длинную, белую блузу. Она была без волос, выбритая наголо. Вид у нее был совсем не такой, как прежде. Чужой.
     Она развязывала на мне веревки.
     Выражение ее лица было холодным, уверенным. Лицо и скальп были забрызганы красным.
     Красное пятно было и на потолке над железной кроватью, к которой ее только что привязали стражники. Куда бы я ни посмотрел — чуть ли не всюду была кровь, кровь еще капала со скамьи поблизости. Я посмотрел на пол. Увидел лежащего мастера Ралинджа. Или большую его часть. Тело до нижней части шеи лежало на камнях и все еще конвульсивно дергалось. Там, где было остальное... повсюду вокруг виднелись какие-то клочья красного и серого, глядя на которые можно было только догадываться о том, что случилось с его головой и верхней частью шеи.
     Впечатление было такое, будто где-то там разорвалась бомба. Я видел с полдюжины зубов различного размера и цвета, разбросанных на полу наподобие шрапнели.
     Помощники Ралинджа лежали рядом в одной огромной растекающейся луже крови, их головы были почти отделены от тел. У одного голова еще соединялась с плечами полоской кожи. Лицо его было повернуто ко мне, а открытые глаза смотрели на меня.
     Клянусь, они даже моргнули один раз, а потом медленно закрылись.
     Доктор развязала меня.
     Что-то двигалось вдоль кромки ее свободной блузы. Потом движение прекратилось.
     Она казалась такой спокойной, такой уверенной и в то же время словно мертвой, до крайности подавленной. Она повернула голову и произнесла что-то тоном, который я помню по сей день, — покорным, смиренным, даже горьким. Что-то прожужжало в воздухе.
     — Чтобы спастись, мы должны заключить себя в тюрьму, Элф, — сказала она мне. Она приложила ладонь к моему рту. — Если это возможно.
     Теплую, сухую и сильную.
     
     Мы были в клетке. В клетке, устроенной в стене камеры пыток и отделенной от нее металлической решеткой. Я понятия не имел, почему она заперла нас здесь. Доктор оделась. Я спешно разделся, помылся, как мог, потом снова оделся. Тем временем она собрала длинные рыжие волосы, срезанные с ее головы Ралинджем. Она с сожалением смотрела на них, перешагивая через тело мастера пыток, потом швырнула сверкающий рыжий пучок на жаровню, где волосы затрещали, зашипели и задымились, а потом занялись, испуская тошнотворный запах.
     Доктор спокойно отперла дверь камеры, мы вошли в клетку, она заперла дверь снаружи, бросила ключ на ближайшую скамейку, потом мирно уселась на грязную солому, устилавшую пол, обхватила колени и уставилась пустым взглядом на мертвые окровавленные тела.
     Я присел рядом с ней, почти упираясь коленями в то место, где из голенища ее сапога торчал старый кинжал. В камере пахло дерьмом, палеными волосами и еще чем-то едким — я решил, что кровью. Я почувствовал тошноту. Я попытался сосредоточиться на чем-нибудь обыденном и почувствовал благодарность, когда нашел нужный предмет. Старый побитый нож доктора утратил последние из своих маленьких белых бусинок вокруг навершия на рукоятке под дымчатым камнем. Мне показалось, что теперь он выглядел аккуратнее, симметричнее. Я глубоко вздохнул ртом, чтобы не вдыхать запахов камеры пыток, потом откашлялся.
     — Что... что случилось, хозяйка? — спросил я.
     — Доложи то, что, по-твоему, ты обязан доложить, Элф. — Голос ее звучал устало, глухо. — Я же скажу, что эти трое поссорились из-за меня и поубивали друг друга. Но на самом деле это не имеет значения. — Она посмотрела на меня. Глаза ее, казалось, сверлят меня. Мне пришлось отвернуться. — А что ты видел, Элф? — спросила она.
     — Мои глаза были закрыты, хозяйка. Правда. Я слышал... несколько звуков. Шелест ветра. Жужжание. Удар. Думаю, на какое-то время я потерял сознание.
     Она кивнула, потом криво улыбнулась.
     — Ну что ж, сгодится.
     — А не попытаться ли бежать, хозяйка?
     — Не думаю, что мы уйдем далеко, Элф, — сказала она. — Есть другой способ, но мы должны проявить терпение. Я держу все в своих руках.
     — Как скажете, хозяйка, — сказал я.
     Внезапно мои глаза наполнились слезами. Доктор повернулась ко мне и улыбнулась. Вид у нее без волос был какой-то странный, ребяческий. Она обняла меня за плечо, притянула к себе. Я положил голову ей на плечо, она свою голову — на мою и принялась раскачивать меня туда-сюда, как мать качает ребенка. 
     Так мы оставались, когда дверь распахнулась и в камеру ворвались стражники. Они остановились при виде трех лежащих на полу тел, а потом бросились к нам. Я отпрянул назад, думая, что сейчас наши мучения возобновятся. На лицах стражников при виде нас появилось облегченное выражение. Мне это показалось непонятным. Один из сержантов взял ключи со скамейки, куда их бросила доктор, и сказал, что нам нужно торопиться, потому что король умирает.
     
     22. ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ
     
     Сын протектора все еще цеплялся за жизнь. Припадки и отсутствие аппетита привели к тому, что он ослабел и едва мог поднять голову, чтобы напиться. Сколько-то дней казалось, что ему становится лучше, но потом болезнь снова взяла свое, и он опять оказался на волосок от смерти.
     УрЛейн пребывал в отчаянии. Слуги говорили, что он впал в неистовство в своих покоях, разодрал простыни, сорвал со стен гобелены, разбил украшения и мебель, располосовал ножом древние портреты. Слуги начали наводить порядок, когда протектор отправился навестить Латтенса у его ложа, но, вернувшись, УрЛейн разогнал слуг и с того дня никого не пускал в свои комнаты.
     Дворец превратился в жуткое, мрачное место, вся его атмосфера была заражена бессильной яростью и глубоким отчаянием. В это время УрЛейн оставался в своих разгромленных покоях, покидая их утром и днем, чтобы посетить своего сына, а по вечерам он удалялся в гарем, где ложился обычно на грудь или на колени Перрунд, и она начинала гладить его голову, пока он не засыпал. Но покой всегда был недолгим: УрЛейн скоро начинал конвульсивно дергаться во сне, кричать, а потом просыпался, после чего вставал и уходил в свои комнаты, старый, измученный, охваченный отчаянием.
     Телохранитель ДеВар спал на кушетке в коридоре неподалеку от дверей в комнаты УрЛейна. Большую часть дня он мерил этот коридор шагами, нервничал, дожидаясь УрЛейна, который появлялся очень редко.
     Поговорить с протектором пытался его брат РуЛойн. Он терпеливо ждал в коридоре вместе с ДеВаром, и когда УрЛейн появился из своих покоев и быстро пошел к комнате сына, РуЛойн присоединился к ДеВару, шедшему бок о бок с УрЛейном, и попытался заговорить с братом, но тот словно не заметил его, только приказал ДеВару не допускать к нему РуЛойна, вообще никого, пока он сам не отдаст каких-либо распоряжений на сей счет. Телохранитель сообщил об этом ЙетАмидусу, Зе-Спиоле и даже доктору БреДеллу.
     ЙетАмидус не поверил услышанному. Он решил, что ДеВар просто пытается не допустить их к генералу.
     Он тоже как-то раз остался ждать в коридоре, не обращая внимания на требования ДеВара уйти. Когда дверь в покои УрЛейна открылась, ЙетАмидус, проскользнув мимо ДеВара, распростер руки и устремился навстречу протектору со словами:
     — Генерал, я должен поговорить с вами.
     Но УрЛейн посмотрел на него, потом, не говоря ни слова, захлопнул дверь и повернул ключ в скважине, оставив на пороге возмущенного ЙетАмидуса, который развернулся и пошел прочь, не замечая ДеВара.
     — Вы действительно никого не хотите видеть, государь? — спросил его ДеВар, когда они шли в комнату Латтенса.
     Он не рассчитывал на ответ УрЛейна, но тот все же сказал:
     — Не хочу.
     — Им нужно поговорить с вами о войне, государь.
     — Правда?
     — Да, государь.
     — И как идет война?
     — Неважно, государь.
     — Ну, неважно, так неважно. Какая разница? Скажи им, пусть делают то, что надо. Меня это больше не интересует.
     — При всем моем уважении, государь...
     — Твое уважение ко мне с этого момента выражается в том, что ты будешь говорить, только если я к тебе обращусь, ДеВар.
     — Государь...
     — Ты слышал? — сказал УрЛейн. Он повернулся к ДеВару и пошел на него, тот стал пятиться, пока не уперся спиной в стену. — Ты будешь молчать, пока я не попрошу тебя говорить, иначе тебя удалят отсюда. Ты меня понял? Можешь ответить «да» или «нет».
     — Да, государь.
     — Отлично. Ты мой телохранитель. Можешь охранять мое тело. Не больше. Идем.
     Война и в самом деле шла плохо. Все во дворце знали, что ни одного города больше не взято, напротив, бароны смогли вернуть себе некоторые из оставленных ими прежде. Если требование захватывать баронов в плен и дошло до адресата, то оно не выполнялось или было невыполнимо. Солдаты исчезали на землях Ладенсиона, возвращались только ходячие раненые. Возвращались и рассказывали о том, какие ужасы и неразбериха там творятся. Граждане Круфа стали спрашивать, когда вернутся солдаты, посланные в зону конфликта, и начинали жаловаться на непомерные налоги, поднятые для того, чтобы оплачивать войну.
     Генералы, воевавшие на фронте, требовали новых пополнений, но войск для отправки туда практически не осталось. Дворцовая стража была сокращена вдвое, и из одной половины составили роту копейщиков, тут же отправленную на театр военных действий. Даже евнухи из стражи гарема были зачислены в армию. Генералы и все остальные, кто пытался править страной и вести войну, пока УрЛейн пребывал в своем затворничестве, не знали, что им делать. Ходили слухи, что начальник стражи ЗеСпиоле предлагал вернуть все войска домой, сжечь в Ладенсионе все, что удастся, и оставить его этим треклятым баронам. Ходили также слухи, что, когда ЗеСпиоле предложил это за тем же столом, где за поллуны до этого состоялся последний военный совет с УрЛейном, генерал ЙетАмидус издал страшный рык, вскочил на ноги и, обнажив меч, поклялся, что отрежет язык любому, кто посмеет идти против УрЛейна, проявив подобную трусость.
     Однажды утром ДеВар подошел к внешним покоям гарема и попросил прислать к нему госпожу Перрунд.
     — Рада тебя видеть, господин ДеВар, — сказала она, садясь на диван. Он сел на диван напротив, отделенный от Перрунд столом.
     ДеВар показал на деревянную коробку и доску для игры «Спор монархов», лежащие на столе.
     — Я подумал, может, мы сыграем. Не хочешь доставить мне удовольствие?
     — Охотно, — сказала Перрунд.
     Они раскрыли доску и расставили фигуры.
     — Какие новости? — спросила она, когда были сделаны первые ходы.
     — Что касается мальчика — без перемен, — со вздохом ответил ДеВар. — Нянька говорит, что прошлой ночью он спал чуть лучше, но он почти не узнает отца, а если говорит, то всякую бессмыслицу. С войны приходят известия о переменах, но не в лучшую сторону. Боюсь, все это плохо кончится. Последние сообщения были очень путаными, но похоже, что оба — Сималг и Ралбут — отступают. Если это всего лишь отступление, то надежда еще остается, но тон сообщений таков, что на самом деле это больше напоминает бегство. Или скоро станет таковым.
     Перрунд уставилась на ДеВара широко раскрытыми глазами.
     — Спаси нас Провидение. Неужели дела и в самом деле так плохи?
     — Боюсь, что да.
     — И опасность грозит самому Тассасену?
     — Надеюсь, что нет. У баронов, судя по всему, нет необходимых средств для вторжения в наши пределы, к тому же им нужно держать достаточное число свежих войск, чтобы обеспечить прочную оборону, если они все-таки решатся, но...
     — Ах, ДеВар, похоже, все это безнадежно. — Перрунд заглянула в его глаза. — УрЛейн знает?
     ДеВар отрицательно покачал головой.
     — Он ничего не хочет знать. Но ЙетАмидус и РуЛойн собираются дождаться его у дверей комнаты Латтенса сегодня днем и потребовать, чтобы он их выслушал.
     — Думаешь, он их выслушает?
     — Может быть. Но он может убежать от них, приказать стражникам вышвырнуть их прочь или сам на них наброситься. — ДеВар снял с доски фигуру протектора, повертел в пальцах, вернул на место. — Я не знаю, что он сделает. Надеюсь, он их выслушает. Надеюсь, он снова поведет себя нормально и будет править, как и должен. Долго так продолжаться не может, иначе члены военного кабинета начнут думать, что лучше бы обойтись вообще без него. — Он заглянул в широко раскрытые глаза Перрунд. — Он не разрешает мне говорить с ним, — сказал он. Ей показалось, что в голосе ДеВара прозвучала обида, как у маленького мальчика. — Он прямо запретил мне говорить с ним. Если бы я знал, что смогу его убедить в чем-нибудь, то попытался бы, но он пригрозил, что, если я заговорю с ним без разрешения, он прогонит меня, и я знаю — он это сделает. А потому, чтобы и дальше защищать его, я должен помалкивать. И тем не менее он должен знать, в каком трудном положении мы оказались. Если ЙетАмидус и РуЛойн ничего не добьются сегодня днем, то...
     — Тогда попробую я сегодня вечером, — сказала Перрунд резким голосом.
     ДеВар несколько мгновений не поднимал глаз, потом встретился с ней взглядом.
     — Извини, что приходится просить тебя, Перрунд. Я могу только просить. Мне бы и мысли такой не пришло в голову, не будь положение критическим. А оно и в самом деле критическое.
     — Возможно, он не захочет слушать калеку-наложницу, ДеВар.
     — Сейчас никого другого нет, Перрунд. Ты попытаешься?
     — Конечно. Что я должна ему сказать?
     — То, что услышала от меня. Что война грозит закончиться поражением. Ралбут и Сималг отступают, а нам остается только надеяться, что это не паническое бегство, но есть все признаки того, что это все-таки бегство. Скажи ему, что в военном кабинете нет согласия, что его члены не могут прийти ни к какому решению, и единственное, в чем они согласны, так это в том, что вождь, который никуда не ведет, бесполезен. Он должен вернуть их доверие, пока еще не поздно. Город, вся страна начинают обращаться против него. В народе поговаривают о неминуемой катастрофе, зреет недовольство, растет опасная ностальгия по так называемым «прежним временам». Говори ему об этом, пока он будет слушать или пока тебе достанет мужества, но только будь осторожна. Он уже поднимал руку на слуг, а меня там не будет, чтобы защитить от него тебя — или его самого. Перрунд спокойно взглянула на него.
     — Это тяжелая обязанность, ДеВар.
     — Да. И я сожалею, что мне приходится возлагать ее на твои плечи, но положение критическое. Если я чем-нибудь могу помочь тебе, ты только скажи, и я сделаю все возможное.
     Перрунд глубоко вздохнула и посмотрела на доску. С неуверенной улыбкой она показала рукой на фигуры между игроками и сказала:
     — Ну, твой ход.
     Его скупая, печальная улыбка хорошо сочеталась с ее собственной.
     
     23. ДОКТОР
     
     Мы с доктором стояли на пристани. Вокруг царила всегдашняя портовая суета, к которой добавилась сутолока, обычно сопутствующая отплытию в дальнее плавание большого корабля. Галион «Плуг морей» отплывал с ближайшим высоким приливом, менее чем через полколокола, и теперь на борт поднимали последние грузы, а вокруг нас среди бухт канатов, бочек со смолой, наваленных друг на дружку плетенных из ивняка кранцев и пустых тачек разыгрывались слезливые сцены прощания.
     — Госпожа, пожалуйста, останьтесь, — молил я ее.
     По моим щекам катились жалкие слезы, которые я не пытался скрыть от других.
     Лицо доктора было усталым, покорным и спокойным. В ее глазах застыло какое-то надломленное, нездешнее выражение, словно в черном зеве отдаленной комнаты мелькнул кусок льда или разбитое стекло. Шапка была низко натянута на неровно выстриженный скальп. Мне казалось, что она никогда не была так красива. День стоял погожий, дул теплый ветерок, и два солнца светили с двух сторон неба — противостоящие и неравные точки зрения. Я был Зигеном против ее Ксамиса, и отчаянный свет моего желания сохранить ее полностью заглушался подавляющим сиянием ее воли к отъезду.
     Она взяла мои руки в свои. Ее глаза с надломленным взглядом в последний раз нежно смотрели на меня. Я постарался смахнуть слезы: если уж мне никогда больше не суждено увидеть ее, то пусть хоть в последний раз увижу четко и ясно.
     — Не могу, Элф, прости.
     — А я не могу отправиться вместе с вами, хозяйка? — сказал я с еще большим отчаянием в голосе.
     Это было мое последнее и самое жалкое представление. Я давал себе зарок ни за что не произносить этих слов, потому что их глупость и ненужность была очевидна. Я уже около половины луны знал, что она уезжает, и за эти несколько дней я испробовал все, зная, что ее отъезд неизбежен, что ни один из моих доводов не окажет никакого действия и будет несоизмерим с тем событием, которое она считала своим поражением. Все это время я хотел сказать ей: «Ну, уж если вы должны уехать, то, пожалуйста, возьмите меня с собой».
     Но эти слова были слишком грустны, слишком предсказуемы. Конечно, я должен был их произнести, и, конечно же, я знал, что она мне откажет. Я все еще был мальчишкой, а она — зрелой и умной женщиной. Если бы я отправился с ней, то стал бы для нее вечным напоминанием о том, что она потеряла, какое поражение потерпела. Она будет смотреть на меня, а видеть короля, и никогда не простит меня за то, что я — не он, за то, что я напоминаю ей, как она не добилась его любви, пусть и сумела спасти ему жизнь.
     Я знал, что она откажет, если я попрошу, а потому и решил, совершенно твердо, не просить. Ведь должен же я сохранить хотя бы малую частицу самоуважения. Но какая-то воспаленная часть моего мозга твердила: она может ответить «да»! Что, если она ждет твоей просьбы?! Что, если (нашептывал мне соблазнительный, безумный, обманывающийся, сладкий голос) она все же любит тебя и горит желанием взять тебя в Дрезен? Что, если она считает неприличным просить тебя об этом, так как ты порвешь со всем, что знаешь, со всеми, кого помнишь, порвешь, возможно, навсегда, на всю жизнь.
     И вот я, как идиот, попросил ее, а она в ответ только сильнее сжимала мои руки и качала головой.
     — Я бы взяла тебя, если бы могла, Элф, — тихо сказала она. — Это так мило с твоей стороны, что ты хочешь сопровождать меня. Я всегда буду помнить о твоей доброте. Но я не могу просить тебя последовать за мной.
     — С вами я пойду хоть на край света, хозяйка! — воскликнул я, и мои глаза наполнились слезами. Если бы я мог ясно видеть, то бросился бы ей в ноги, обхватил бы ее колени. Но я только повесил голову и гнусавил как ребенок: — Пожалуйста, хозяйка, пожалуйста, хозяйка. — Я рыдал и уже не мог даже сказать ей то, что хотел, — чтобы она осталась или взяла меня с собой.
     — Ах, Элф, я так крепилась, чтобы не расплакаться, — сказала она, обняла меня и прижала к себе.
     Наконец-то ее руки держали меня, прижимали к груди, наконец-то мне было дозволено обнять ее, почувствовать ее тепло и силу, обхватить эту твердую мягкость, вдохнуть свежий запах ее тела. Она прижалась подбородком к моему плечу, а я — к ее. В перерывах между рыданиями я чувствовал, как сотрясается ее тело — она теперь тоже плакала. В последний раз я стоял так близко к ней (бок о бок, моя голова на ее плече, ее голова — на моем) в камере пыток половиной луны ранее, когда к нам ворвались стражники с известием, что мы нужны — король умирает.
     
     Король и в самом деле умирал. Страшная болезнь, неизвестно откуда взявшаяся, внезапно поразила его во время обеда, устроенного в связи с неожиданным и тайным прибытием герцога Кветтила. Король Квиенс замолчал на полуслове, уставился перед собой пустым взором и затрясся. Глаза его закатились, он осел на своем сиденье и потерял сознание, а кубок с вином выпал из его руки.
     На пиру был Скелим, доктор Кветтила. Ему пришлось вытащить язык изо рта короля, иначе тот немедленно задохнулся бы. Короля положили на пол. Он был без сознания и конвульсивно дергался, а все присутствующие суетились вокруг него. Герцог Кветтил попытался было взять все в свои руки и приказал страже всюду выставить посты. Герцог Улресил ограничился тем, что просто смотрел, а герцог Вален сидел на своем стуле, бормоча что-то под нос. Начальник стражи Адлейн поставил стражника рядом с креслом короля, чтобы никто не прикасался к его блюду и графину, из которого тот пил, — вдруг короля пытались отравить.
     В разгар всей этой суеты прибыл слуга с известием, что герцог Ормин убит.
     Когда я пытался представить себе эту сцену, мысли мои странным образом все время обращались к тому вестнику. Слуга редко доставляет такие чудовищные новости сильным мира сего. А тот, кому доверили известие исключительной важности — о том, что один из фаворитов короля убил одного из герцогов, — может считать себя удостоенным немалой чести. Ах, как это должно быть досадно — прийти с такой вестью и обнаружить, что она не имеет особого значения ввиду событий, разворачивающихся перед тобой.
     Впоследствии я с усердием, хотя и не без осторожности, расспрашивал слуг, находившихся в тот вечер в обеденном зале, и они говорили, что даже тогда обратили внимание: некоторые из гостей за столом повели себя при этом известии вовсе не так, как должны были повести. Возможно, это объяснялось внезапной болезнью короля. Но слуги тем не менее говорили мне, что у них создалось впечатление, будто начальник стражи и герцоги Улресил и Кветтил ждали этой новости.
     Доктор Скелим приказал немедля отнести короля в кровать. Там его раздели. Келим осмотрел тело короля — нет ли на нем каких-либо отметин, указывающих на ранение отравленной стрелой или заражение через порез. Ничего такого не обнаружилось.
     Пульс у короля был медленный и становился еще медленнее, убыстряясь лишь на короткие промежутки, когда по телу проходила судорога. Доктор Скелим сообщил, что если не предпринять срочных мер, то сердце короля менее чем через колокол остановится. Он признал, что сам не в силах определить болезнь, поразившую монарха. Запыхавшийся слуга принес из комнаты Скелима его докторский саквояж, но ни укрепляющие, ни стимулирующие средства (судя по всему, не сильнее, чем нюхательные соли, особенно учитывая, что вызвать у короля глотательные движения было невозможно) не оказали никакого воздействия.
     Доктор хотел было сделать кровопускание (пожалуй, это единственное не испробованное им средство из тех, что пришли ему в голову), но кровопускание при угасающей сердечной деятельности в прошлом показало полную свою негодность, и, к счастью, в данном случае желание не навредить перевесило потребность в симулировании бурной деятельности. Скелим приказал приготовить несколько экзотических настоев, но при этом не питал особых надежд на то, что они окажутся действеннее уже примененных средств.
     Именно вы, хозяин, сказали, что нужно позвать доктора Восилл. Мне рассказывали, что герцог Улресил и герцог Кветтил отвели вас в сторону и между вами троими произошла жестокая перебранка. Герцог Улресил выскочил из комнаты в слепой ярости и позднее приложился мечом к одному из своих слуг, отчего бедняга лишился глаза и двух пальцев. Я восхищаюсь тем, что вы отстояли свою позицию. Наряд дворцовой стражи был отправлен в камеру пыток с приказом доставить доктора. А если потребуется, то и применить для этого силу.
     Мне рассказывали потом, что моя хозяйка уверенно прошла сквозь бессмысленную толкотню, царившую в королевской спальне, где собрались плачущая и причитающая знать, слуги, вообще чуть ли не полдворца.
     Она послала меня с двумя стражниками в ее покои за медицинским саквояжем. Мы застали там одного из слуг герцога Кветтила и одного дворцового стражника. Оба они при нашем появлении смутились и заволновались. Слуга Кветтила держал в руке знакомую мне записку.
     Думаю, я ничем так не гордился в своей жизни, как тем, что совершил тогда, — ведь ужас еще висел надо мной, поскольку я не знал, отменена ли предназначенная нам пытка или только отложена. Меня трясло и прошибал пот от ужаса перед увиденным, меня мучило то, как глупо и трусливо я вел себя в камере пыток, мне было стыдно за тело, предавшее меня, а голова все еще шла кругом.
     А сделал я вот что: отобрал записку у слуги Кветтила.
     — Это собственность моей хозяйки] — прошипел я, шагнув вперед со свирепым выражением на лице, и выхватил записку из его пальцев. Он тупо посмотрел на меня, потом на записку, которую я быстро сунул себе под рубаху. Он открыл рот, собираясь что-то сказать. Я, все еще дрожа от ярости, повернулся к двум пришедшим со мной стражникам. — Немедленно выпроводите этого человека! — сказал я.
     С моей стороны это, конечно же, был рискованный шаг. Во всей этой суматохе пока не было ясно, кто такие мы с доктором — заключенные или уже нет, а потому два стражника вполне обоснованно могли считать себя моими тюремщиками, а не телохранителями, каковыми я пытался их выставить. Могу лишь скромно сообщить, что они признали очевидную искренность и справедливость моего негодования, а потому исполнили мое требование.
     У герцогского слуги вид был перепуганный, но он сделал, как ему сказали. Я застегнул куртку ради вящей сохранности записки, взял докторский саквояж и поспешил со своими сопровождающими в королевскую спальню.
     Доктор положила короля на бок. Она стояла на коленях перед кроватью, с встревоженным видом гладя королевскую голову и кратко отвечая на вопросы доктора Скелима. (Возможно, реакция на то, что было в его пище, сказала она доктору. Опасное, но не ядовитое.)
     Хозяин, вы стояли, скрестив руки на груди, рядом с доктором. Герцог Кветтил поглядывал на нее из угла.
     Она вытащила из саквояжа маленький пузырек с пробкой, посмотрела его на свет, встряхнула.
     — Элф, это солевой раствор номер двадцать один, приправленный травами. Знаешь его?
     Я задумался.
     — Да, хозяйка.
     — Нам понадобится еще в течение следующих двух колоколов. Уже высушенный. Ты помнишь, как его приготовить?
     — Кажется, помню, хозяйка. Если что, справлюсь с вашими записками.
     — Замечательно. Уверена, два твоих стражника тебе помогут. Ступай.
     Я повернулся, чтобы идти, но остановился и протянул ей записку, отобранную у герцогского слуги.
     — Вот эта бумажка, хозяйка, — сказал я, быстро повернулся и вышел, прежде чем она успела спросить, что это такое.
     Я не присутствовал при том шуме, который поднялся, когда доктор защемила королю нос и положила ладонь ему на рот, отчего тот вскоре посинел. Вы, хозяин, сдерживали натиск тех, кто хотел оттащить ее, но потом сами заволновались и чуть было под угрозой применения оружия не приказали ей оставить короля, но тут она отпустила королевский нос и насыпала порошок из склянки под ноздри. Красноватый порошок был похож на кровь, но только внешне. Его унесло в нос короля, когда тот сделал глубокий вдох.
     Большинство народа в комнате в тот момент тоже перевели дыхание. Некоторое время все оставалось без изменений. Потом, как мне рассказывали, веки короля дрогнули и открылись. Он увидел доктора и улыбнулся. Потом закашлялся, чихнул. Ему помогли сесть.
     Он прочистил горло, уставился на доктора недоуменным взглядом и сказал:
     — Восилл, ради небес, что вы сделали со своими волосами?
     
     Я думаю, доктор знала, что ей больше не понадобится солевой раствор двадцать один, приправленный травами. Она таким образом пыталась предотвратить нежелательное для нас развитие событий: ведь после излечения короля нас снова могли отправить в камеру пыток. Она хотела, чтобы люди думали, будто времени на курс лечения нужно гораздо больше, чем на одну понюшку.
     Тем не менее я вернулся в покои доктора с двумя стражниками и собрал все, что было нужно для приготовления порошка. Даже с помощью стражников (для меня такой опыт был внове — командовать, а не подчиняться) приготовить немного вещества менее чем за два колокола было делом нелегким. По крайней мере, скучать мне не приходилось.
     Только потом, да еще из вторых рук, я узнал, какой приступ гнева обуял герцога Кветтила в спальне короля. Сержант стражи, освободивший нас из клетки в камере пыток, потихоньку поговорил с вами, хозяин, вскоре после того, как король вернулся в мир живых. Мне сказали, что его слова на несколько мгновений потрясли вас, но потом вы с мрачным лицом направились к герцогу Кветтилу и сообщили ему о судьбе его главного палача и двух помощников.
     — Мертвы! Мертвы? Адлейн, неужели вы ничего не можете организовать толком?! — таковы, по всем свидетельствам, были точные слова герцога.
     Король взирал на происходящее гневным взглядом. Доктор глядела невозмутимо. Все остальные наблюдали за сценой с недоумением. Герцог попытался ударить вас, и двоим вашим людям (действия которых, видимо, опередили их мысли) пришлось удерживать его. Король спросил, что происходит.
     Доктор тем временем разглядывала клочок бумаги, который я сунул ей в руку.
     Это была предположительно записка от вас, заманившая доктора в ловушку, что позволяло обвинить ее в убийстве герцога Ормина и, следовательно, избавиться от нее. Доктор уже сообщила королю о смерти Ормина и о том, что ее хотели выставить убийцей. Король еще сидел на кровати, смотрел перед собой и пытался переварить эту новость. Доктор еще не привела деталей того, что предположительно случилось в камере пыток, а просто сказала, что ее освободили до того, как допрос начался.
     Она показала королю записку. Тот подозвал вас, и вы подтвердили, что почерк не ваш, хотя подделка, можно сказать, довольно правдоподобная.
     Герцог Кветтил воспользовался случаем, чтобы потребовать у короля суда над виновниками смерти его людей, что, возможно, было поступком несколько поспешным, поскольку возник законный вопрос: а что же они там делали? Выражение лица короля мрачнело по мере того, как ему открывалась суть произошедшего, и несколько раз ему приходилось останавливать тех, кто пытался прервать других, иначе он не разобрался бы в случившемся, тем более что в королевской голове все еще стоял туман. По словам очевидцев, герцог Кветтил, тяжело дыша, с выпученными глазами и слюной на губах в какой-то момент попытался ухватить доктора за руку и оттащить от короля, но тот обнял ее за плечи и приказал вам отвести герцога в сторону.
     Я не был свидетелем того, что происходило в течение следующего полу колокола. То, что мне стало известно, было передано другими и страдает теми же недостатками, что и любая информация, прошедшая через мозги и воспоминания других. Но и при том, что меня не было в королевской спальне, я уверен: кое-кому, главным образом вам, пришлось быстро принимать решения, а герцог Кветтил к этому времени, должно быть, уже порядком успокоился, потому что смог трезво оценить ситуацию и принять план действий, который предлагали вы, пусть даже ему самому предложить было нечего.
     Короче говоря, всю вину возложили на герцога Улресила. Выяснилось, что записка была написана его почерком. Дворцовые стражники утверждали, что Улресил отдавал им приказания от вашего имени. Позднее в тот же день один из людей Улресила был доставлен к королю. Рыдая, он признался, что немного раньше украл скальпель из жилища доктора и убил герцога Ормина, а потом убежал через заднюю дверь в Крыле просителя, перед тем как доктор вошла через парадный вход. Я тоже не остался в стороне, показав, что парень этот вполне мог быть тем самым типом, с которым я столкнулся в темном коридоре Крыла просителя.
     Насчет скальпеля этот тип, конечно, соврал. У доктора пропал только один скальпель — тот, который я украл двумя сезонами ранее, когда мы посещали больницу для бедняков. Конечно же, он предназначался и был доставлен вам, хозяин, хотя и не в том буквальном смысле, в каком позднее предназначался герцогу Ормину.
     Герцога Улресила тем временем убедили покинуть дворец. Я полагаю, что более зрелый ум, взвесив все «за» и «против», понял бы, что такой побег подтвердит все обвинения, которые могут быть выдвинуты против него, но он, видимо, не догадался, оценивая свое положение и вытекающие из него последствия, сопоставить себя с несчастным мертвым Юнуром, выходцем из низшего сословия. Как бы то ни было, герцогу внушили, что король гневлив, но отходчив, и вообще все это дело — следствие обычной путаницы, а Кветтил и вы, хозяин, очень скоро рассеете все недоразумения, но для этого категорически необходимо временное отсутствие молодого герцога.
     Король ясно дал понять, что любые новые попытки опорочить доброе имя доктора встретят его решительный отпор. А вы пообещали предпринять все возможное, чтобы внести полную ясность в произошедшее.
     
     В ту ночь у дверей наших покоев были выставлены два собственных стражника короля. Я крепко спал в своей каморке, пока меня не разбудил кошмар. Думаю, что доктор спала хорошо. Утром вид у нее был вполне приемлемый. Она добрила себе голову, сделав это куда аккуратнее, чем мастер Ралиндж.
     Я помогал ей — она сидела на стуле в своей спальне, накинув на плечи полотенце и поставив на колени тазик, в котором плавали мыльная пена и губка. Тем утром мы должны были явиться на прием к королю, чтобы изложить наш взгляд на вчерашние события.
     — Так что же случилось, хозяйка? — спросил я.
     — Где и когда, Элф? — Увлажнив свой скальп губкой, она стала скрести его скальпелем (смотреть на это спокойно я не мог!), а потом передала инструмент мне, чтобы я закончил работу.
     — В камере пыток, хозяйка. Что случилось с Ралинджем и двумя другими?
     — Они рассорились — не могли меня поделить. Каждый хотел быть первым. Разве ты не помнишь?
     — Не помню, хозяйка, — прошептал я, оглянувшись на дверь операционной. Дверь была заперта, как и та, что за ней, и следующая, но все же я был испуган, а кроме того, чувствовал что-то вроде мучительной вины. — Я видел, как мастер Ралиндж собирался...
     — Собирался изнасиловать меня, Элф. Прошу тебя, Элф. Осторожнее со скальпелем, — сказала она, тронув пальцами мою руку. Она чуть-чуть отвела ее от своей головы и оглянулась, улыбнувшись. — Вот было бы нелепо — опровергнуть ложное обвинение в убийстве, едва не подвергнуться пытке, а потом погибнуть от твоей руки!
     — Но, хозяйка! — сказал я и не стыжусь сообщить, что голос мой срывался на плач, потому как я до сих пор убежден, что среди таких катастрофических событий, среди столь влиятельных и враждующих между собой лиц невозможно оставаться целым и невредимым. — У них не было времени ни на какие разборки! Он был готов вот-вот овладеть вами. Я закрыл глаза за миг до того, как... на это не было времени!
     — Мой дорогой Элф, — сказала доктор, держа мое запястье. — Ты, видимо, запамятовал. Ты на какое-то время потерял сознание. Голова у тебя упала набок, тело обмякло. Боюсь, что ты просто отключился. А эти трое, пока ты был в беспамятстве, учинили древнюю разборку самцов. Когда ты опять пришел в себя, эти двое, прикончив Ралинджа, набросились друг на друга. Неужели ты не помнишь?
     Я заглянул в ее глаза — по их выражению невозможно было ничего понять. Я внезапно вспомнил о той зеркальной маске, которую она надела на бал во дворце Иве-нира.
     — Так это я и должен помнить, хозяйка?
     — Да, Элф, это.
     Я опустил глаза на скальпель и сверкающую зеркальную поверхность его лезвия.
     — Ну а как вы освободились от пут?
     — Понимаешь, мастер Ралиндж в спешке просто не успел их толком завязать, — сказала доктор, отпуская мое запястье и снова наклоняя голову. — Прискорбное отсутствие профессионализма, хотя тут есть и положительная сторона.
     Я вздохнул, взял губку и выдавил немного пены ей на затылок.
     — Понимаю, хозяйка, — сказал я несчастным голосом и соскреб остатки волос с ее головы.
     Делая это, я пришел к выводу, что, видимо, память подвела меня, потому что, взглянув на ноги доктора, я увидел: из голенища ее сапога, как всегда, выглядывает старый кинжал, а на нем — на навершии рукоятки — видней видного тот самый небольшой бледный камень. А ведь вчера в камере пыток я был убежден, что его там больше нет.
     
     Наверно, я уже тогда понял, что возврата к прежнему быть не может. Но все равно был потрясен, когда два дня спустя доктор без меня посетила короля, а вернувшись, сообщила мне, что попросила отставку с должности личного королевского врача. Я стоял, молча глядя на нее, стоял среди все еще нераспакованных ящиков и коробок с химикалиями и компонентами, которые она продолжала покупать у аптекарей и химиков города.
     — Отставку? — с глупым видом переспросил я. Она кивнула. Мне показалось по ее глазам, что она плачет.
     — Да, Элф. Я думаю, так будет лучше. Пора мне возвращаться в Дрезен. А король, похоже, поправился.
     — Но всего два дня назад он был на пороге смерти! — закричал я, не в силах поверить услышанному и тому, что из этого вытекает.
     Она улыбнулась мне одной из своих улыбок — только краешками губ.
     — Думаю, больше этого с ним не случится.
     — Но вы сказали, что это было вызвано какой-то... как вы ее называете? Аллотропической гальваникой соли! Проклятье, женщина, это может...
     — Элф!
     То был единственный раз, когда мы говорили друг с другом в таком тоне. Вся моя ярость вышла прочь, как воздух из проткнутого пузыря. Я уткнулся глазами в пол.
     — Извините, хозяйка.
     — Я не сомневаюсь, — твердо сказала она, — что больше этого не случится.
     — Да, хозяйка, — промямлил я.
     — А ты можешь все это запаковать снова.
     
     Колокол спустя я, пребывая в полном отчаянии, запаковывал по распоряжению доктора коробки, ящики и мешки, и тут появились вы, хозяин.
     — Я хотел бы поговорить с вами наедине, мадам, — сказали вы доктору.
     Она посмотрела на меня. Я стоял потный и уставший, весь обвешанный упаковочной соломой.
     Она сказала:
     — Я думаю, Элф может остаться, правда, начальник стражи?
     Несколько мгновений вы смотрели на нее, и я помню, что ваше суровое выражение лица растаяло, как снег.
     — Да, — сказали вы и со вздохом сели на стул, на котором временно не стояло ни коробок, ни их содержимого. — Да, пожалуй, может.
     Вы улыбнулись доктору. Она в это время, приняв очередную ванну, повязывала полотенце вокруг головы. Она всегда после ванны повязывала полотенце вокруг головы, и я помню, мне вдруг подумалось: Зачем она это делает? Ведь ей теперь не нужно сушить волосы. На ней было плотное объемистое платье, отчего ее обнаженная голова казалась очень маленькой, пока доктор не повязала полотенце.
     Вы устроились на стуле поудобнее, поправили меч, чтобы не мешал, переступили ногами. Потом сказали:
     — Я слышал, вы просили короля об отставке.
     — Верно, начальник стражи. Вы закивали головой.
     — Что ж, это, пожалуй, к лучшему.
     — Я в этом уверена, начальник стражи. Элф, не стой без дела, — сказала она, поворачиваясь ко мне. — Прошу тебя, продолжай работу.
     — Да, хозяйка, — пробормотал я.
     — Мне бы очень хотелось узнать, что случилось в камере тем вечером.
     — Я уверена, вы уже и так все знаете, начальник стражи.
     — А я в такой же мере уверен, что не знаю, — сказали вы, покорно вздохнув. — Человек более суеверный решил бы, что дело тут не обошлось без колдовства.
     — Но вы-то так легко не обманываетесь.
     — Да, не обманываюсь. Остаюсь в неведении, но не обманываюсь. Пожалуй, я могу сказать, что не будь у меня других объяснений, то меня бы грызли сомнения, пока это дело остается необъясненным, а вы по-прежнему находитесь здесь, но поскольку вы говорите, что отправляетесь...
     — Да. Назад в Дрезен. Я уже узнавала насчет корабля... Элф?
     Я выронил из рук флягу с дистиллированной водой. Она не разбилась, но звук от падения получился громкий.
     — Извините, хозяйка, — сказал я, едва сдерживая слезы. Она уже узнала насчет корабля!
     — Как вы считаете, вы здесь с успехом провели время, доктор?
     — Думаю — да. Здоровье короля теперь лучше, чем было при моем появлении. Уже одного этого — если, конечно, здесь есть моя заслуга — достаточно, чтобы почувствовать... удовлетворение.
     — И тем не менее, как я себе представляю, вы уже соскучились по своим.
     — Да, я уверена, представлять вы можете.
     — Ну что ж, мне пора, — сказали вы, вставая. Потом добавили: — Странное это было дело — те смерти в Ивенире, а потом еще добрый герцог Ормин и эти трое.
     — Странное, сударь?
     — Ну, столько ножей или клинков — и ни один не найден. Я говорю об орудиях убийства.
     — Да, странно.
     Вы повернулись к двери.
     — Жуткое там было дело — в камере для допросов. Доктор промолчала.
     — Я рад, что вас спасли... целой и невредимой. Я бы многое отдал, чтобы узнать, как это получилось, но не променял бы это знание на результат. — Вы улыбнулись. — Надеюсь, я еще увижу вас, доктор, но если нет, позвольте пожелать вам счастливого пути домой.
     
     И вот спустя пол-луны я стоял на пристани с доктором и обнимал ее, а она обнимала меня, и я знал, что готов на что угодно, лишь бы она осталась или взяла меня с собой, а еще я знал, что никогда больше ее не увижу.
     Она легонько оттолкнула меня.
     — Элф, — сказала она, шмыгнув носом. — Не забудь, что доктор Хилбиер — сторонник более строгих методов, чем я. Я его уважаю, но он...
     — Хозяйка, я не забуду ничего из того, что вы мне говорили.
     — Хорошо. Хорошо. Вот, держи. — Он вытащила из-под блузки запечатанный конверт. — Я договорилась с семейством Мифели, чтобы они открыли на тебя счет. Это доверенность. Можешь тратить деньги, как заблагорассудится, хотя я надеюсь, что ты не забудешь и про эксперименты вроде тех, каким я тебя научила...
     — Хозяйка!
     — ... но я оставила Мифели указание, что весь капитал станет твоим, только когда ты получишь звание доктора. Я бы посоветовала тебе купить дом и участок земли, но...
     — Хозяйка? Вы говорите — счет? Зачем? Откуда? Где? — сказал я, искренне удивленный.
     Она уже оставила мне то, что, на ее взгляд, мне могло пригодиться. А хранить подарок — ее запасы лекарств и сырья — я мог в выделенной мне комнате, в доме моего нового наставника доктора Хилбиера.
     — Эти деньги дал мне король, — сказала она. — Мне они не нужны. Они твои. А еще в этом пакете — ключ от моего дневника. В нем все мои заметки и описания экспериментов. Воспользуйся им, если решишь, что тебе это нужно.
     — Ах, хозяйка!
     Она взяла мою руку в свои ладони и пожала.
     — Стань хорошим доктором, Элф. Стань хорошим человеком. Ну а теперь, — сказала она с безнадежно грустным и неубедительным смешком, — чтобы не истечь слезами и не обезводить наши организмы, давай будем про...
     — А если я стану доктором, хозяйка? — спросил я, и голос мой прозвучал довольно сдержанно и холодно — я даже не думал, что мне это по силам в такое мгновение. — Если я стану доктором и использую часть денег, чтобы повторить ваш путь и приехать в Дрезен?
     Она начала отворачиваться, полуобернулась назад и посмотрела на деревянные мостки пристани.
     — Нет, Элф. Нет, я думаю, меня там не будет. — Она подняла взгляд и отважно улыбнулась. — Прощай, Элф. Будь счастлив.
     — Прощайте, хозяйка. Спасибо вам. Я буду любить вас вечно.
     Эти слова родились у меня в голове, и я чувствовал в себе силы произнести их, мог бы произнести, чуть было не произнес — но все же не произнес. Может быть, именно то, что я не произнес этих слов, даже не зная, что помышлял об этом, и позволило мне сохранить остатки самоуважения.
     Она медленно преодолела первую половину крутого трапа, потом подняла голову, ускорила шаг, распрямила спину и, ни разу не обернувшись, заспешила на огромный галион; ее темная шляпка исчезла где-то между черными переплетениями канатов.
     
     Я медленно, опустив голову, побрел назад в город. Слезы катились у меня по носу, а на сердце было черным-черно. Несколько раз я хотел оглянуться, но убеждал себя, что корабль еще не отплыл. Все время я надеялся, надеялся, надеялся, что услышу стук каблучков, или ускоренный шаг носильщиков с паланкином, или громыхание наемного экипажа и фырканье скакунов, а потом ее голос.
     Выстрелила пушка, отмечая очередной колокол, гул разнесся по всему городу, с криками и гамом взмыли в воздух стаи птиц, но я все еще ни разу не оглянулся, так как думал, что из этой части города не видны гавань и пристань, а когда я все же поднял голову и обернулся, то понял, что зашел слишком далеко, что стою на рыночной площади, откуда не видно не то что галиона, а даже его верхних парусов.
     Я бросился обратно вниз тем же путем, которым пришел. Я думал, что опоздаю, но не опоздал, и, когда пристань снова оказалась в поле моего зрения, я увидел огромный, похожий на луковицу корабль, который величественно двигался к выходу из гавани — его буксировали две длинные галеры, полные налегающих на весла гребцов. На пристани все еще толпились люди, они махали пассажирам и команде, собравшимся на корме удаляющегося галиона. Я не увидел на корабле доктора.
     Я не увидел ее на корабле!
     Я понесся по пристани как сумасшедший, я искал ее. Я заглядывал во все лица, изучал их выражения, разбирал каждую походку, каждую осанку, словно в своей безответной любви и в самом деле уверовал, что она решила сойти с корабля и остаться здесь, остаться со мной, что весь этот демонстративный отъезд — всего лишь безумно затянувшаяся шутка и что она, сойдя с корабля, решила помучить меня еще немного и переоделась до неузнаваемости.
     Галион вышел в открытое море, а я почти и не заметил этого. Галеры, оставляя за собой буруны, возвращались назад, а корабль, оказавшись в открытых водах за волноломом, распустил кремовые паруса и, поймав в них ветер, набирал ход.
     Люди стали покидать пристань, остались лишь две рыдающие женщины. Одна стояла, забыв обо всем вокруг, почти совсем закрыв лицо ладонями, другая сидела на корточках, подняв пустые глаза к небесам, а по ее щекам струились слезы.
     ... Ая стоял, уставившись в пространство между маяками гавани, где вдалеке виднелась неровная полуокружность береговой линии Кратерного озера. Так я стоял там, недоумевающий, ошарашенный, не чуя под собой ног. Я тряс головой и бормотал что-то себе под нос, несколько раз порывался уйти, но возвращался к пристани, влекомый предательским поблескиванием воды, которая разлучила меня с ней. Меня хлестал ветер, уносивший ее все дальше с каждым ударом моего и ее сердца, и оглушали резкие крики кружащих в воздухе морских птиц и тихие, безнадежные рыдания женщин.
     
      24. ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ
     
     Телохранитель ДеВар проснулся оттого, что летал во сне. Он полежал несколько мгновений в темноте, пока не проснулся полностью и не вспомнил, где он, как его зовут, кто он и что происходит.
     Тяжесть всего произошедшего за последние дни придавливала его к земле, словно дюжина кольчуг, накиданных на его кровать одна поверх другой. Он даже еле слышно застонал, переворачиваясь на узкой кушетке, и улегся, подсунув одну руку под затылок и уставившись в темноту.
     Война в Ладенсионе была проиграна. Окончательно и бесповоротно. Бароны получили все, о чем просили, и даже больше, просто взяв то, что им было нужно. Герцоги Сималг и Ралбут возвращались домой с остатками потрепанной и утратившей боевой дух армии.
     Латтенс еще немного приблизился к смерти, и болезнь его упорно противилась любым средствам, какие только могли изобрести врачи.
     Не далее как вчера УрЛейн присутствовал на военном совете, и там из кучи докладов и шифрованных сообщений размер катастрофы в Ладенсионе стал ясен в полной мере. Но УрЛейн смотрел пустым взглядом на столешницу, произнося какие-то односложные слова. Он продемонстрировал чуть больше живости и искорку своего прежнего пыла, когда огульно объявил виновными во всех бедах Сималга и Ралбута, но и эта тирада к концу стала казаться тусклой и вымученной, словно даже гнев был ему не по силам.
     Совет пришел к выводу, что выправить положение уже невозможно. Армии должны вернуться, о раненых необходимо позаботиться. С этой целью будет построена новая больница. Армию сократят до минимума, необходимого для защиты Тассасена. В некоторых городах уже случались беспорядки — люди, поначалу только ворчавшие из-за увеличения налогов в связи с войной, узнав, что их деньги потрачены впустую, вышли на улицы. Налоги придется сократить, чтобы умиротворить население, а потому некоторые проекты следует приостановить, а другие — вообще прикрыть. В какой-то момент придется вступить в переговоры с мятежными баронами, чтобы после стабилизации положения урегулировать некоторые вопросы.
     УрЛейн кивал, слушая, все это его явно мало интересовало. Об этом могут позаботиться другие. Он оставил военный совет, чтобы вернуться к постели своего больного сына.
     УрЛейн по-прежнему не пускал слуг в свои покои, где проводил почти все время. Каждый день он просиживал колокол-другой в комнате Латтенса, а гарем посещал вообще от случая к случаю и только для того, чтобы поговорить с наложницами постарше, а чаще всего — с госпожой Перрунд.
     ДеВар ощутил влажное пятно на своей подушке, на которой ночью лежала щека. Он повернулся на бок, рассеянно прикоснулся рукой к шнурку подголовного валика, который он, вероятно, обслюнявил ночью. Ах, какими неприглядными становимся мы во сне, подумал он, перебирая влажную материю рукой. Наверно, сосал во сне, подумал он. Интересно, у других это тоже случается? Такое свойственно людям? Может быть, детям...
     Он выпрыгнул из кровати, натянул штаны, прыгая то на одной, то на другой ноге и сыпля проклятиями, застегнул на талии ремень с оружием, схватил рубаху, пинком ноги распахнул дверь, опрометью пронесся сквозь ранние утренние тени в своей маленькой гостиной, оттуда — в коридор, где напугал слуг, гасивших свечи. Он бежал быстро, его босые ноги шлепали по деревянным половицам. Как мог, он натянул на себя рубаху.
     Протектор искал стражника, чтобы взять его с собой, но никто не попадался. Завернув за угол в направлении комнаты больного Латтенса, он наткнулся на служанку, несшую поднос с завтраком, — та вместе со своей ношей свалилась на пол. Он, не останавливаясь, прокричал слова извинения.
     Стражника он нашел у дверей комнаты Латтенса — тот спал, развалясь на стуле. ДеВар ударил ногой по стулу, накричал на стражника и пронесся в комнату.
     Нянька, сидевшая у окна с книгой, подняла голову. Она смотрела расширенными глазами на голую грудь ДеВара под наспех натянутой рубахой. Латтенс неподвижно лежал в постели. В изголовье его кровати на столике стоял тазик и лежало полотенце. Нянька словно сжалась, когда ДеВар пересек комнату в направлении кровати мальчика. ДеВар услышал, как следом за ним в комнату вошел стражник. ДеВар, повернув вполоборота голову, сказал ему: «Держи ее! » и кивнул на няньку, которая при этих словах вздрогнула. Стражник неуверенно направился к женщине.
     ДеВар подошел к кровати Латтенса, потрогал его шею — пульс едва прощупывался. Мальчик зажал в кулачке бледно-желтую ленточку, без которой не засыпал. ДеВар как можно осторожнее вытащил ленточку из руки Латтенса, глядя в то же время на няньку. Стражник стоял рядом с ней, держа ее одной рукой за запястье.
     Глаза няньки стали еще шире. Свободной рукой она принялась колотить стражника, которому в конце концов удалось ухватить ее и за эту руку и привести к порядку. Она попыталась лягнуть его, но стражник развернул ее и заломил ей руку, так что нянька согнулась пополам и закричала от боли — ее голова оказалась на уровне колен.
     ДеВар внимательно осмотрел влажный конец ленточки, стражник тем временем смотрел на него в полном недоумении, а женщина, тяжело дыша в неудобной позе, рыдала. ДеВар попробовал языком матерчатую ленточку. На вкус она была сладковатой и чуть горьковатой одновременно. Он сплюнул на пол, потом присел на одно колено, чтобы заглянуть в красное от напряжение лицо няньки. Он сунул ленточку в лицо женщины.
     — Этим травили мальчика, мадам? — очень тихо спросил он.
     Женщина, скосив глаза, смотрела на ленточку. Сопли и слезы капали с ее носа. Нижняя ее челюсть ходила ходуном. Прошло несколько мгновений, прежде чем она кивнула.
     — Где раствор?
     — Он... под сиденьем у окна, — сказала нянька дрожащим голосом.
     — Держи ее здесь, — тихим голосом сказал ДеВар стражнику. Он подошел к окну, сбросил подушку с сиденья, вделанного в стену, поднял деревянную крышку и сунул внутрь руку. Оттуда ДеВар выбросил несколько игрушек, одежду и наконец небольшой темный кувшин.
     — Это? Она кивнула.
     — Кто дал?
     Нянька покачала головой. ДеВар извлек из ножен свой длинный нож. Она закричала, потом принялась биться в руках стражника, но тот лишь еще сильнее нагнул ее, и она снова задышала с трудом. ДеВар поднес нож ей к носу.
     — Госпожа Перрунд! — закричала нянька. — Госпожа Перрунд!
     ДеВар оцепенел.
     — Кто?
     — Госпожа Перрунд! Это она дает мне кувшины! Клянусь!
     — Меня это не убеждает, — сказал ДеВар.
     Он кивнул стражнику, который еще сильнее заломил руки женщины. Та взвизгнула от боли.
     — Правда. Истинная правда! Правду говорю! — закричала она.
     ДеВар чуть подался назад и, подняв глаза на стражника, один раз тряхнул головой, и тот чуть ослабил хватку. Женщина рыдала, все ее согнутое пополам тело сотрясалось. ДеВар убрал нож и нахмурился. В комнату ворвались еще двое стражников с мечами наголо.
     — Сударь? — выкрикнул один из них, оценив происходящее.
     ДеВар расправил плечи.
     — Охраняйте мальчика, — сказал он только что появившейся паре. — А эту отведи к начальнику стражи ЗеСпиоле, — велел он стражнику, держащему сиделку. — Скажи ему, что Латтенс был отравлен, и отравительница — она.
     Широкими шагами шел ДеВар к покоям УрЛейна, заправляя на ходу рубашку. Еще один стражник, встревоженный шумом, догнал его. ДеВар отослал его на помощь тому, кто отводил няньку к ЗеСпиоле.
     У двери покоев УрЛейна стоял еще один стражник. ДеВар как мог привел себя в порядок — он теперь жалел, что не потратил еще немного времени, чтобы одеться как следует. Он должен был увидеть УрЛейна, независимо от того, что могут подумать другие, а чтобы войти, ему может понадобиться помощь этого стражника. Он напустил на себя непререкаемый вид, надеясь, что это поможет.
     — Встать! — прокричал он. Стражник вскочил. — Протектор у себя? — спросил ДеВар, ощерившись и кивая на дверь.
     — Нет, сударь! — выкрикнул стражник.
     — Где он?
     — Я думаю, он пошел в гарем, сударь! Он сказал, ставить вас в известность не обязательно, сударь!
     ДеВар несколько мгновений смотрел на закрытую дверь. Он начал поворачиваться, чтобы уйти, но остановился.
     — Когда он ушел?
     — Около полу колокола назад, сударь.
     ДеВар кивнул и пошел прочь. Завернув за угол, он пустился бегом. Он позвал с собой двух стражников, и все трое направились к гарему.
     Двойные двери трехкупольной гостевой комнаты распахнулись, ударив по стенам. В мягко освещенном холле были две наложницы — они разговаривали за легким завтраком с пришедшими их навестить родными. Когда двери открылись, все присутствующие погрузились в молчание. Главный евнух Стайк сидел на своем месте в середине комнаты, точно сонная белая гора. Сонливое выражение исчезло с его лица, брови сошлись над переносицей и нахмурились, когда створки вернулись в закрытое положение. ДеВар быстрыми шагами пересек комнату, направляясь к дверям, ведущим непосредственно в гарем, — два стражника следовали за ним.
     — Нет! — заревел главный евнух. Он поднялся и начал спускаться по ступеням.
     ДеВар попытался открыть двери, но они оказались заперты. Стайк враскачку приблизился к телохранителю, грозя ему пальцем.
     — Нет, господин ДеВар! — воскликнул он. — Вам туда нельзя. Никогда. Ни в коем случае. И в особенности если там протектор!
     ДеВар бросил взгляд на пришедших с ним стражников.
     — Держите его, — приказал он.
     Стайк вскрикнул, когда стражники попытались схватить его. Евнух оказался на удивление силен, и его руки, каждая толщиной в ногу, отбросили в стороны стражников, но потом те все же схватили его. Он принялся звать на помощь, а ДеВар раздирал на нем его белые одеяния в поисках ключей. Наконец он нашел связку, сорвал ключи с перевязи на поясе сопротивляющегося гиганта, попробовал один, потом другой. Третий ключ вошел в скважину, повернулся, и дверь открылась.
     — Нет! — завопил Стайк, вырываясь из рук стражников.
     ДеВар оглянулся, но других помощников поблизости не было. Он вытащил из скважины ключ и, взяв с собой всю связку, вошел в гарем. У него за спиной два стражника изо всех сил пытались сдержать бьющий через край гнев евнуха.
     ДеВар никогда не бывал в гареме, однако был знаком с его планом по чертежам, а потому отдавал себе отчет в том, где находится, пусть при этом и не знал, где находится УрЛейн.
     ДеВар пустился по короткому коридору к другому ряду дверей, в его ушах все еще отдавались гневные крики и мольба Стайка. Он оказался в круглом внутреннем дворике, залитом мягким дневным светом, проникающим сквозь прозрачный купол. Три этажа светящегося пространства, исчерченного колоннадами. В центре лениво били струи небольшого фонтана, повсюду стояли диваны и кресла. Женщины, одетые, полуодетые и раздетые, при виде ДеВара с криками и воплями вскочили со своих мест или присели на корточки. Евнух, выходивший из помещения на нижнем этаже, увидев ДеВара, закричал. Он замахал руками, бросился к ДеВару и, только увидев меч в руке телохранителя, замедлил шаг и остановился.
     — Госпожа Перрунд, — произнес ДеВар. — Протектор.
     Евнух, словно завороженный, смотрел на острие меча, потому что оно было всего в двух шагах от него. Он поднял трясущуюся руку, указывая на бледный купол наверху.
     — Они там, — сказал он тихим срывающимся шепотом. — На верхнем этаже, в малом дворике.
     ДеВар оглянулся, увидел винтовую лестницу, бросился к ней, потом наверх. На верхнем этаже было около десятка дверей, но за колодцем двора он увидел широкий вход, а за ним куцый коридорчик с двойными дверями в конце. Тяжело дыша, он побежал по галерее в короткий коридор, к двойным дверям. Двери оказались заперты. Он попробовал один ключ, другой — замок открылся.
     ДеВар оказался в еще одном покрытом куполом внутреннем дворике. Дворик был одноэтажным, и колонны, поддерживающие крышу и прозрачный купол, были выполнены изящнее, чем в главном дворике. В центре двора (который поначалу показался ДеВару пустым) тоже стоял фонтан с чашей. Фонтан был изваян из чистого белого мрамора в виде трех стоящих в обнимку дев. ДеВар ощутил какое-то движение за резными белыми фигурами. Еще дальше, в конце дворика за колоннами, он увидел приоткрытую дверь.
     Струи фонтана слегка журчали. Это был единственный звук в широком круговом пространстве. На гладком мраморе пола вблизи фонтана играли тени. ДеВар оглянулся, потом пошел вперед и по кругу.
     Перед приподнятой чашей фонтана стояла на коленях госпожа Перрунд, медленно и методично моя руки. Ее здоровая рука терла и массировала усохшую, которая лежала под самой поверхностью воды, как конечность утонувшего ребенка.
     На ней было красное платье из полупрозрачного материала, и свет, проникающий сквозь купол, падал на растрепанные светлые волосы, высвечивал под тонкой тканью плечи, груди и бедра. Она не подняла головы, когда из-за фонтана появился ДеВар, а только еще больше сосредоточилась на мытье рук. Наконец она решила, что хватит, и вытащила из воды искалеченную руку — та повисла вдоль тела, безжизненная, тонкая и бледная. Перрунд опустила полупрозрачный рукав, потом подняла глаза на ДеВара, который остановился от нее в двух шагах. Лицо его было страшным, бледным, исполненным ужаса.
     Но она не произнесла ни слова, только неторопливо оглянулась на приоткрытую дверь — противоположную той, двойной, через которую вошел ДеВар.
     ДеВар быстро подошел к этой двери, распахнул ее рукояткой своего меча и заглянул внутрь. Несколько мгновений он стоял неподвижно. Потом попятился, пока не стукнулся плечом в одну из колонн, поддерживающих крышу. Меч в его руке волочился чуть ли не по полу. Голова его поникла, подбородок уперся в грудь.
     Перрунд посмотрела на него, потом отвернулась. Она все еще стояла на коленях, вытирая руки о тонкую материю платья и глядя на ребро фонтанной чаши на расстоянии ладони от ее глаз.
     ДеВар мигом оказался близ нее со стороны искалеченной руки, его босая нога встала рядом с ее коленом. Меч медленно опустился на мраморное ребро фонтанной чаши и, царапнув каменную поверхность, соскользнул к носу Перрунд. Потом клинок сделал резкое движение вниз и прижался к ее подбородку. Перрунд кожей ощутила холод металла. Легкий нажим снизу, и ее голова стала подниматься, пока их с ДеВаром взгляды не встретились. Меч по-прежнему прижимался к ее горлу — холодный, тонкий, острый.
     — Почему? — спросил он ее. Перрунд увидела слезы в его глазах.
     — Месть, ДеВар, — спокойно сказала она. Она думала, что если сможет заговорить, то голос ее будет дрожать и срываться, и тут же придут рыдания, но голос ее звучал спокойно, без всякого надрыва.
     — За что?
     — За то, что он убил меня, мою семью, изнасиловал мою мать, моих сестер. — Ей показалось, что ее голос звучит гораздо спокойнее, чем голос ДеВара. По ее представлениям, она говорила убедительно, почти безучастно.
     Он стоял, глядя на нее, с мокрым от слез лицом, грудь ходила ходуном под кое-как заправленной в штаны и до сих пор не застегнутой рубахой. Перрунд отметила, что меч у ее горла не шелохнулся.
     — Это же была королевская армия, — сказал он, и в горле у него перехватило. Слезы бежали по щекам.
     Она хотела покачать головой, хотя и опасалась, что малейшее движение может порезать ее кожу. Но потом она подумала, что, если ей повезет, он, так или иначе, скоро сделает это, а потому осторожно, но все же покачала головой. Давление меча на горло не уменьшилось, но кожа осталась целой.
     — Нет, ДеВар. Это была не королевская армия. Это была его армия. И он сам. И его люди. Он и его закадычные дружки.
     ДеВар смотрел на нее. Слезы текли уже не так обильно. Под подбородком на белой рубахе от них образовалось влажное пятно.
     — Все было так, как я рассказала тебе, ДеВар, вот только насиловали и убивали не старые аристократы, все еще верные королю, а протектор и его друзья. УрЛейн убил меня, ДеВар. Я считала, что должна отплатить ему той же монетой. — Она широко раскрыла глаза и скосила их на меч. — Позволь мне попросить тебя сделать это одним ударом. Ведь мы когда-то были друзьями.
     — Но ведь ты спасла его? — прокричал ДеВар. Его меч по-прежнему оставался недвижим.
     — Таков был отданный мне приказ, ДеВар.
     — Приказ? — В голосе его прозвучало недоумение.
     — Когда с моим городом, моей семьей и мной случилось то, что случилось, я ушла прочь. Однажды ночью я набрела на лагерь и предложила себя солдатам в обмен на еду. И они по очереди владели мной, но мне было все равно, потому что я знала, что мертва. Но один из них оказался жесток — он хотел взять меня так, как я не хотела отдаваться. И тогда я обнаружила, что, если ты мертв, убивать легко. Я думаю, они убили бы меня, мстя за смерть этого солдата, все закончилось бы и, может, к лучшему для всех нас. Но меня не убили — меня увел их офицер. Меня доставили в крепость за границей Тассасена — во Внешний Гаспидус. В войске этом были люди Квиенса, но командовали ими прежние подданные короля. Там меня и обучили искусству шпионить и убивать. — Перрунд улыбнулась.
     Она подумала, что будь она живой, коленки на холодном мраморном полу уже побаливали бы, но она была мертва, а потому коленки ныли у кого-то другого. Лицо ДеВара было мокрым от слез. Глаза его смотрели на Перрунд так, словно готовы были выкатиться из орбит.
     — Но мне приказали не торопиться. И этот приказ отдал сам король Квиенс. УрЛейн должен был умереть, но не на вершине славы и могущества. Мне сказали: ты должна сделать все, что в твоих силах, чтобы он дожил до того дня, когда его постигнет полный крах. — Она улыбнулась едва заметной, робкой улыбкой и, чуть повернув голову, посмотрела на свою искалеченную руку. — И я сделала это и таким образом стала выше подозрений.
     На лице ДеВара было выражение ужаса. Она подумала, что такие лица бывают у покойников, умерших в муках и отчаянии.
     Она не видела, да и не хотела видеть лица УрЛейна. Лишь дождалась, когда он, получив известие, которое ей якобы только что сообщили, вызвав из комнаты, разразился рыданиями и упал лицом в подушку. Тогда она встала, подняла здоровой рукой тяжелую гагатовую вазу и обрушила на его череп. Рыдания прекратились. Он больше не шелохнулся, не произвел ни звука. Для вящей уверенности она полоснула его ножом по горлу, но сделала это, сидя на его спине, а потому лица так и не увидела.
     — Значит, за всем этим стоял Квиенс, — сказал Де-Вар. Голос его прозвучал сдавленно, словно холодный клинок прижимался к его, а не к ее горлу. — Война, отравление.
     — Не знаю, ДеВар, но думаю, что так. — Она скосила взгляд на меч. — ДеВар. — Она посмотрела ему в глаза с мучительным, умоляющим выражением. — Я могу сказать тебе и еще кое-что. Яд принесли в больницу для бедных юродивые. Там я его и взяла. Никто не знал, что это такое и для чего предназначается. Если ты уже арестовал няньку, то вот и все участники заговора. Больше сказать нечего. — Она помолчала. — Я уже почти мертва, ДеВар. Пожалуйста, прошу тебя, доделай дело. Что-то я вдруг так устала. — Она расслабила мышцы, державшие ее голову, и подбородок опустился на клинок. Теперь вся тяжесть ее головы и воспоминаний в ней приходилась на клинок, а через него — на ДеВара.
     Металлическое лезвие, уже нагретое, медленно отклонилось вниз, и ей пришлось напрячься, чтобы не упасть лицом на кромку фонтанной чаши. Она подняла глаза. ДеВар, чья голова была опущена на самую грудь, убирал меч в ножны.
     — Я сказала ему, что мальчик умер! — выкрикнула Перрунд. — Я солгала ему, прежде чем размозжить его мерзкий череп и перерезать его тощую старческую шею. — Она с трудом поднялась на ноги — все ее члены затекли. Она подошла к ДеВару и взяла его за локоть здоровой рукой. — Ты хочешь отдать меня страже и палачу? Вот как ты решил?
     Перрунд тряхнула ДеВара, но тот не ответил. Она опустила глаза и схватилась за рукоять ближайшего к ней оружия — его длинного кинжала — и выдернула его из ножен. ДеВар с обеспокоенным видом быстро отступил на два шага. Правда, он мог перехватить ее руку на пути к кинжалу, но не перехватил.
     — Тогда я сама сделаю это, — сказала она и приставила кинжал к своему горлу.
     Его рука стремительно метнулась. Она увидела искры у себя перед глазами. Она почувствовала боль в руке, когда ее глаза и разум еще не зафиксировали случившегося. Нож, выбитый ДеВаром из ее руки, ударился о стену и с металлическим звуком упал на мраморный пол. Меч снова безжизненно повис в его руке.
     — Нет, — сказал он, делая шаг к ней.
     эпилог
     
     И вот, написав все это, я поражаюсь — как же мало дано нам знать. Будущее по самой своей природе непредсказуемо. И в самом деле, мы можем предвидеть лишь самую малую его толику хоть с какой-то долей уверенности, но чем дальше пытаемся мы вглядеться в то, что еще не произошло, тем большими глупцами осознаем себя впоследствии, когда становимся умны задним числом. Даже самые очевидные, предсказуемые события, которые, как нам кажется, непременно должны произойти, могут оказаться фикцией. Разве в тот день моего детства накануне камнепада с небес миллионы людей, ложась спать, сомневались, что следующим утром солнце для них взойдет, как обычно? А потом с небес обрушились камни и огонь, и следующее утро не наступило для целых стран и для многих миллионов людей, которые так и не проснулись.
     Настоящее в некотором роде не более определенно, чем будущее, — что нам известно о происходящем вот в этот момент? Известно только о том, что происходит в непосредственной близости от нас. Горизонт обычно кладет предел нашим возможностям по оценке происходящего, а горизонт так далек, что пространство, очерченное им, огромно и мы не в силах охватить все, что в нем есть. И потом, в нашем современном мире горизонт — это не край света или моря, а всего лишь ближайший забор, или городская стена, или стена комнаты, в которой мы живем. Все великие события обычно происходят там, где нас нет. В тот самый миг, когда камни и огонь обрушились с небес и полмира погрузилось в хаос, на другой стороне планеты все было тихо и спокойно, и только луну с небольшим спустя небо там заволокли необычные тучи.
     Когда умирает король, в отдаленных уголках королевства узнают об этом, может, через луну. Этой новости может понадобиться год, чтобы достичь стран на другом конце океана, а когда она доберется до еще каких-нибудь более отдаленных мест, то вообще перестанет быть новостью и превратится в недавнюю историю, вряд ли достойную упоминания в разговоре двух путешественников, обменивающихся свежими сведениями. И вот смерть, которая потрясла страну и лишила трона династию, века спустя появляется всего лишь короткой строкой в историческом труде. А потому, повторю, настоящее в некотором роде не более познаваемо, чем будущее, ведь проходит немало времени, прежде чем мы узнаем о том, что произошло в данный момент.
     Тогда, может быть, прошлое? Безусловно, там можно найти определенность, потому что если то или иное событие произошло, его уже не воротишь назад, не прикажешь ему измениться. Конечно, могут обнаружиться новые данные, и тогда случившееся предстанет в другом свете, но само оно уже навсегда останется таким, каким было. Оно должно оставаться неизменным, ясным, бесспорным и вносить тем самым известную долю определенности в нашу жизнь.
     И однако же как редко соглашаются между собой историки! Прочтите две истории одной и той же войны, написанные в двух враждовавших странах. Прочтите биографию великого человека, вышедшую из-под пера того, кто питает к нему презрение, а потом — его автобиографию. Провидение свидетель — поговорите с двумя слугами об одном и том же утреннем происшествии на кухне, и, вполне вероятно, вы услышите две совершенно разные истории, в которых обиженный становится обидчиком, а то, что кажется очевидным в одном рассказе, внезапно становится совершенно непонятным в другом.
     Ваш друг расскажет историю, произошедшую с вами обоими, так, что у вас возникнет сомнение, а было ли это вообще, но зато рассказывает он об этом куда забавнее, чем было на самом деле; или он вас обоих выставляет в лучшем свете, а вы промолчите, и скоро другие будут рассказывать эту историю, присовокупив к ней что-нибудь свое, а немного спустя вы сами, зная, что ничего этого не было, будете рассказывать ее с новыми подробностями.
     Те из нас, кто ведет дневники, время от времени обнаруживают, что (без всякого злого умысла, не намереваясь сочинять и не дрожа над своей репутацией) мы вспоминаем о том или ином событии совсем не так, как было на самом деле. Немалую часть нашей жизни мы можем просто и ясно рассказывать о каком-либо происшествии, оно не вызывает у нас никаких сомнений и вопросов и кажется нам в воспоминаниях таким отчетливым. И вдруг мы находим отчет о нем, написанный нашей же рукой, по горячим следам, и нам становится ясно, что дело обстояло совсем не так, как мы об этом помним!
     Так что, видимо, мы ни в чем не можем быть уверены.
     Но мы должны жить. Мы должны находить себе место в этом мире. А для этого нам приходится вспоминать прошлое, пытаться предвидеть будущее и отвечать на требования настоящего. И мы каким-то образом двигаемся вперед, хотя в процессе (может быть, для того, чтобы сохранить, насколько возможно, здравый смысл) убеждаем себя, что прошлое, настоящее и будущее гораздо более познаваемы, чем это есть на самом деле или могло быть когда-то.
     Так что же случилось?
     Всю свою долгую жизнь я безрезультатно возвращался к тем нескольким мгновениям.
     Пожалуй, не было и дня, когда бы я не раздумывал о тех кратких мгновениях в камере пыток дворца Эфернцев городе Гаспиде.
     Я уверен, что не терял сознания. Доктор просто убедила меня, что я ненадолго отключился. После ее отъезда, немного оправившись от своего горя, я все больше и больше приходил к убеждению, что прошло именно столько времени, сколько я тогда насчитал. Ралиндж взгромоздился на железную кровать, намереваясь овладеть доктором. Помощники палача стояли в нескольких шагах от него, но где точно, я не помню. Я закрыл глаза, чтобы не видеть этого ужаса, и вдруг камера наполнилась странными звуками. Прошло всего несколько мгновений — два-три удара сердца, не больше, я готов жизнью поклясться, — и вот вам пожалуйста, они, все трое, умерли насильственной смертью, а доктор освободилась от своих пут.
     Каким образом? Что может двигаться с такой скоростью? А если иначе — сколько же воли или разума нужно, чтобы заставить людей сделать такое с собой? И как она смогла сохранить такое присутствие духа сразу же после всего этого? Чем больше я возвращаюсь к тому короткому промежутку времени между гибелью палачей и прибытием стражников, когда мы сидели бок о бок в клетке, тем больше я убеждаюсь: ей откуда-то было известно, что мы будем спасены, что король внезапно окажется на пороге смерти и доктора срочно вызовут спасать его. Но почему она была так спокойна и уверена в этом?
     Может быть, Адлейн прав и тут не обошлось без колдовства. Возможно, у доктора был невидимый телохранитель, который смог оставить шишку размером с яйцо на головах слуг и незамеченным проскользнуть в камеру, чтобы разделать этих мясников и освободить доктора от пут. Мне этот ответ кажется единственно разумным, но он в то же время — и самый фантастический.
     А может, я и в самом деле уснул, упал в обморок, или потерял сознание, или уж как там это называется. Может быть, я слишком полагаюсь на свою уверенность.
     
     Что еще осталось рассказать? Дайте-ка подумать.
     Герцог Улресил умер, находясь в бегах, в провинции Бротехен, месяца два спустя после отъезда доктора. Говорят, он порезался разбитой тарелкой, что привело к заражению крови. Вскоре после этого умер и герцог Кветтил — от болезни, поразившей все его конечности и приведшей к их омертвлению. Доктор Скелим оказался бессилен.
     Я стал врачом.
     Король Квиенс правил еще сорок лет и до самого конца пребывал в великолепном здравии.
     После него остались только дочери, а потому теперь у нас на престоле королева. Меня это беспокоит меньше, чем я ожидал.
     В последнее время покойного отца королевы стали величать Квиенс Добрый, а иногда и Квиенс Великий. Возьму на себя смелость сказать, что к тому времени, когда моя рукопись попадет в чьи-нибудь руки, все это окончательно определится.
     Я был его личным врачом последние пятнадцать лет, потому что учеба у доктора и мои собственные открытия сделали меня, как ни посмотри, лучшим медиком в стране. А может быть, и одним из лучших в мире, потому что, когда (частично благодаря посольской деятельности гаана Кюдуна) были установлены надежные и постоянные связи с островной республикой Дрезен, мы обнаружили, что, хотя наши собратья-антиподы действительно обогнали нас во многих областях, они совсем не так продвинуты в медицине да и во всем остальном, как о том говорила доктор.
     Гаан Кюдун приехал жить в нашу страну и стал мне кем-то вроде отца. Позднее он стал моим добрым другом и целое десятилетие был послом в Гаспидусе. Щедрый, предприимчивый и решительный человек, он как-то признался мне, что был весьма успешен во всех своих начинаниях, но есть всего одна проблема, которую он никак не мог разрешить, а именно: найти доктора или, по крайней мере, отыскать хоть какой-то ее след.
     У нее самой мы спросить не могли, потому что она исчезла.
     Как-то ночью в море Оск «Плуг морей», держа курс на Кускерию, шел с хорошим ветром мимо гряды небольших необитаемых островов. И тут на такелаже корабля затеял свою игру сверкающий зеленый призрак, известный у моряков под названием «огненная цепь». Поначалу все только дивились, а потом стали опасаться за свои жизни, потому что не только огненная цепь была ярче и больше всего, что доводилось видеть морякам прежде, но и ветер внезапно посвежел настолько, что грозил порвать паруса, сломать мачты или вообще перевернуть галион.
     Огненная цепь исчезла так же неожиданно, как появилась, и ветер снова стал таким, как прежде, — устойчивым и сильным. Понемногу все, кроме вахтенных, вернулись в свои каюты. Один из пассажиров заметил, что им не удалось разбудить доктора, чтобы и она посмотрела на огненную цепь, правда, никто не придал особого значения этим словам, потому что доктора уже приглашали тем вечером отобедать с капитаном, но она прислала записку, в которой отклоняла приглашение, причем ссылалась на недомогание, вызванное некоторыми особыми обстоятельствами.
     На следующее утро стало ясно, что она исчезла. Дверь докторской каюты была заперта изнутри, и ее пришлось взломать. Иллюминаторы были открыты из-за духоты, но ввиду их малого размера протиснуться сквозь них наружу было невозможно. Все ее вещи или, по крайней мере, большая их часть остались в каюте. Они были упакованы, и капитан решил переслать их в Дрезен, но затем они исчезли во время путешествия, что не удивительно.
     Гаан Кюдун, узнав об этом (как узнал и я, правда, годом позже), вознамерился сообщить семье доктора о том, что случилось с ней и какую хорошую память она оставила по себе в Гаспидусе, но тут его ждало разочарование. Все его запросы, отправленные на остров Наптилию и в город Прессел, и даже его собственный приезд туда закончились ничем, хотя несколько раз ему и казалось, что он вот-вот должен найти кого-то из ее близких. Но ему даже не удалось обнаружить никого, кто знал бы женщину, известную нам как доктор Восилл. Я думаю, что эта мысль среди немногих других не давала ему покоя и на смертном одре, хотя он и прожил очень насыщенную жизнь и пользовался немалым влиянием.
     Начальник стражи Адлейн в конце отведенного ему срока сильно мучился от тяжелой болезни. Я думаю, он страдал от того же недуга, который за много лет до этого погубил работорговца Тунча.
     Мне удавалось облегчать его боль, но под конец она стала невыносимой. Мой старый хозяин сообщил мне, поклявшись в правдивости своих слов, что он, как я это всегда подозревал, и был тем самым офицером, который вытащил меня из-под развалин моего дома, из рук моих мертвых родителей, среди дымящихся руин города Дерла, а в сиротский приют поместил меня из чувства вины, потому что именно он убил моих отца с матерью и сжег их дом. И вот теперь, сказал он, когда муки смертные одолевают его, ты, наверное, захочешь меня убить.
     Я не поверил ему, но все же приблизил его конец — умер он без мучений, менее чем колокол спустя. Наверно, он все же лишился разума, потому что поверь я тому, что он наговорил, у меня, пожалуй, возникло бы искушение продлить его страдания.
     А еще незадолго перед смертью Адлейн, зная, что умирает, умолял меня сказать, что же на самом деле случилось в камере пыток в тот вечер. Он пытался шутить — сказал, что если бы Квиенс вскоре после отъезда доктора не приказал переоборудовать камеру пыток в винный погреб, то у него, Адлейна, могло бы возникнуть искушение допросить меня там с пристрастием, чтобы узнать правду. Я думаю, он шутил. Мне было жаль, что я не мог сообщить ему ничего нового — только то, что уже писал в моих отчетах, в которых доложил обо всем случившемся в меру своих способностей и насколько позволяла моя память.
     Не знаю, поверил он мне или нет.
     
     И вот теперь я стар и скоро возлягу на смертный одр. Королевство живет в мире, мы процветаем, и у нас есть даже то, что доктор, думаю, назвала бы прогрессом.
     Мне выпала великая честь быть первым ректором Медицинского университета Гаспида. И еще я не отказался от почетной обязанности быть третьим президентом Королевской коллегии врачей, а потом, возглавляя комитет, наблюдавший за строительством на пожертвования короля больницы и лечебницы для освобожденных рабов, служил городским советником. Я горжусь тем, что, будучи такого низкого происхождения, смог во времена усовершенствований послужить королю и его народу на столь многих поприщах.
     Войны, разумеется, все еще происходят, хотя в последнее время вблизи Гаспидуса их не было. Но три так называемые империи продолжают враждовать, хотя результат их распрей, похоже, один: остальные страны понемногу освобождаются от имперской тирании и идут собственным путем. Наш военно-морской флот время от времени, кажется, участвует в сражениях, но, поскольку происходит это вдали от наших границ и мы, как правило, выходим победителями, настоящей войной это не считается. Возвращаясь назад, скажу, что бароны Ладенсиона получили урок: тот, кто помогает тебе в борьбе с каким-то властелином, может вознегодовать, если ты попытаешься воспротивиться любой власти вообще. В Тассасене после смерти цареубийцы УрЛейна, естественно, началась гражданская война, и король ЙетАмидус показал себя неумелым правителем, а вот молодой король Латтенс (он давно уже не молод, но мне по-прежнему кажется молодым) сумел обратить зло во благо и по сей день правит мудро и, уж конечно, мирно. Я слышал, он увлекается науками, что весьма неплохо для короля, если только это не заходит слишком далеко.
     Но все это было давным-давно. Все это.
     Записки наложницы Перрунд (которые перекликаются с моей историей и включены мной сюда почти без изменений, за исключением тех немногих мест, где ей изменял вкус и стиль становился чересчур уж орнаментальным) я нашел сам, прочтя сначала их версию, записанную в форме пьесы, в одной из библиотек Гаспида.
     Я оборвал ее записки там, где оборвал, потому что с этого момента две версии изрядно расходятся. В первой дошедшей до меня версии, изложенной в виде драмы в трех частях, телохранитель ДеВар пронзил госпожу Перрунд мечом, мстя ей за смерть своего хозяина, а потом вернулся к себе домой в Полутайные королевства, где обнаружилось, что на самом деле он — принц, изгнанный из дома отцом в результате прискорбного, но не бесчестящего недоразумения. За этим следовало примирение на смертном одре в сопутствии цветастых речей, смерть короля и вступление на трон ДеВара, правившего с тех пор мудро и взвешенно. Признаю, что такая концовка, на мой вкус, в нравственном отношении более удовлетворительна.
     Та версия, которая считается написанной рукой госпожи Перрунд (и которая, по ее словам, была написана только для того, чтобы опровергнуть сенсационную ложь версии драматической), отличается от первой как день от ночи. В ее записках телохранитель, чье доверие она обманула и чьего хозяина таким жестоким образом предала смерти, взял ее за руку (с которой она только что смыла кровь его хозяина) и вывел из гарема. Тем, кто в волнении ждал у дверей, они сказали, что с УрЛейном все в порядке: он наконец-то уснул, узнав, что причина болезни мальчика обнаружена.
     ДеВар заявил, что должен отвести наложницу Перрунд к начальнику стражи ЗеСпиоле, чтобы подвергнуть перекрестному допросу с обвинившей ее (ложно, как он подозревает) нянькой. ДеВар извинился перед главным евнухом Стайком и вернул ему связку ключей. Он приказал части собравшихся стражников остаться там, а остальным — возвратиться на свои обычные места, к своим обычным заданиям. После этого он вежливо, но твердо увел госпожу Перрунд.
     Конюх, который седлал для них скакунов, видел, как оба покинули дворец, а многие честные граждане сообщали потом, что видели, как эти двое покинули город.
     Приблизительно в то время, когда они выехали из северных ворот города, Стайк попытался открыть двери, ведущие в малый дворик на верхнем этаже гарема.
     Ключ никак не хотел входить в скважину — что-то ему мешало.
     Двери пришлось сломать. Оказалось, что постороннее тело, вставленное в скважину, после того как двери были закрыты, являет собой кусочек мрамора в форме мизинца, отломанного от руки одной из дев в центре фонтанной чаши.
     УрЛейн был найден в спальне, примыкающей к дворику. Простыни на кровати были пропитаны его кровью. Тело уже остыло.
     Ни ДеВара, ни Перрунд так и не поймали. После приключений, о которых в записках не сообщается, они направились в Монтелоччи, что в Полутайных королевствах, где, как это ни удивительно, ДеВара никто не знал, зато сам он немало знал об этих землях и сумел быстро создать себе имя.
     ДеВар и Перрунд стали торговцами, а впоследствии основали банк. Перрунд написала свои записки, которые и составили половину моей книги. Они поженились, и их сыновья (а предположительно, и дочери) по сей день управляют торговым домом, который соперничает с нашим кланом Мифели. Символ их компании, как говорят, — обычное кольцо, какое получается, если отрезать кусок трубы. (Этот символ, как я думаю, — лишь частичка из целого ряда перекличек внутри этих историй и между ними, но, поскольку скрытый их смысл слишком сложен и моя старая голова уже не может его постичь, я предоставляю читателю самому выявить точки соприкосновения, самому сделать выводы, самому пораскинуть мозгами.)
     Как бы то ни было, но в записках этих сообщается, что ДеВар и Перрунд погибли во время путешествия в горах, погребенные лавиной, пять лет назад. Могилой им стали снег, лед и неумолимые горные пики, но, поскольку погибли они после долгой и счастливой совместной жизни, я беру на себя смелость повторить, что относительно их судеб предпочитаю первую версию, пусть она и не подтверждается фактами.
     И вот теперь, пожалуй, двойная моя история подошла к концу. Не сомневаюсь — многого я не сказал, многого из того, что с немалым на то основанием можно было бы включить в эту книгу, если бы мы (я) знали капельку больше и обнаружили еще чуточку, но, как я указывал выше, иногда (а может быть, и всегда) приходится довольствоваться тем, что есть.
     Моя жена должна скоро вернуться с рынка. (Да, я женат и сегодня люблю свою жену не меньше, чем любил всегда, — люблю ее саму, а не мою утраченную любовь в ней, хотя, должен признаться, она немного похожа на доброго доктора.) Она взяла с собой двух наших внуков, чтобы купить им подарки, а вернувшись, они попросят меня поиграть с ними. Я теперь так стар, что почти не работаю, но жизнь есть жизнь, и ее нужно дожить.
     
Конец